Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко

— Вот… он болить… всегда болить! — произнес Боджич, презрительно качая головой. — Что ж это будет? У одного голова, у другого голова. Нехорошо.

Затем изрек августейшее повеление

— Вы это кёспотин Сюров — проштюдировать первые главы из Ливия. В понедельникь обещаю строко спросить. Это последняя побляжка, — прибавил он. — Приложьте все усилия: без того не выпущу вас изь восьмой клясс… нэ… Так! А ви на второй год в восьмом не останетесь — не полошен. Будет плёхо. Садитесь…

В большую перемену попаданец столкнулся в коридоре с Юрасовым.

— Здравствуйте, Суров, — ласково приветствовал его Юрасов. — Сегодня домой идете?

— Не знаю.

— Да что это'вы какой бледный? Нездоровится, должно быть? Вы полечитесь.

Юрасов сам был бледнее обыкновенного: давно страдал как слышали ученики анемией и упадком сил.

— На душе гадко, — отвечал Сергей, мрачно смотря в сторону.

Юрасов взял его под руку и отошел с ним к окну.

— Отчего вы так хандрите? — спросил он с дружеским участием.

— Не знаю…

Юрасов покачал головой, глядя с беспокойством на Сергея, лицо которого нервно подергивалось.

— Вам бы летом куда-нибудь в деревню. Может быть, приедете ко мне погостить в именьице? Я еще не знаю, где я летом буду.

Я вас тогда извещу. А пока ничего не поделаешь: приходится дотягивать лямку, — прибавил он со вздохом. — Я тоже устал и изнервничался, как Бог знает что.

Раздался звонок, призывающий в классы, и Юрасов, сгорбившись, затрусил своей неровной походкой.

И внезапно Сергей понял — перед ним был гомосексуалист. Тихий скрывающий порок от окружающих — влюбленный в молодого порывистого человека — Сергея Павловича Сурова. Он инстинктивно дернулся чтобы вытереть руку о штаны но решил не подавать виду.

Как бы то ни было — он пришел в себя да и похмелье отступило. Он недурно ответил из греческого синтаксиса, и Волынский, рассчитывавший поймать его врасплох, был обманут в своих тайных надеждах. Правда выкурил три сигареты подряд…

…Классы кончились, начался отпуск пансионеров. Сергей стоял перед открытым окном, где только что выставили первую раму, и жадно дышал. Под окном росли тощие акации, кусты бузины, пробивалась чуть заметно травка, — и все это, только что спрыснутое крупным, теплым весенним дождем, И вдруг вспыхнула жажда жизни, неопределенная и страстная, побуждающая человека куда-то бежать, чего-то искать, стремясь все вперед и вперед, в неизвестную, заманчивую даль. А за этим — чужая но яркая память.

* * *

Тому уже год. Весна… Тоже весна… Конец седьмого класса… Он, Любин и приятель старше их на год — угрюмоватый циничный умник Петька Столбцов — сын богатого помещика.

Они сидели в сумраке в казенном пустом классе и говорили о чем то своем — обычном гимназическом. Столбцов при этом явно чего то ждал. При скупом свете свечи глаза его казались залитыми чернью.

— Кто-то идет, — шепнул Любин, а Столбцов довольно улыбнулся.

И вот в дверях стала невысокая худая фигура, в темно сером мужицком армяке. Столбцов поднялся с парты.

— Агаша, ты?

В волнении, смотрели на гостью Суров и Любин. Агаша была гимназическая судомойка, жена сторожа Алексея — рябого выпивохи, жившая с ним в полуподвале. И она пришла ночью к Столбцову? Зачем?

Неподвижно они сидели на парте. Беспокойно озиралась Агаша.

— Идти было страшно? — спросил Столбцов.

— Страшно… — кивнула та. Страх было иттить — то!

Голос ее звенел тихо и жалобно, и Столбцов обнял ее.

— А теперь не страшно?

— Что я делаю, барин? — пробормотала она. Узнал бы муж…

— Глупая, почему он узнает? Будь осторожна, и все.

Столбцов поцеловал ее — чужую жену поцеловал — при чужих.

— Горячие у тебя губы, Агаша, — произнес Столбцов. — Ты в армяке и босая, и такая горячая. Дай я сниму с тебя этот армяк: никто не войдет, все спят, — еще пять часов.

Она осталась в длинной холщовой рубашке.

— Ты, Агашенька, красивая, и руки у тебя маленькие… только вот жесткие…

— Жесткие от воды! Посуды-то сколько у нас, сами знаете…

— У меня двоюродная сестра была… Аня…

Теперь Столбцов сел к посудомойке спиной и говорил словно бы в пространство.

— Шестнадцать только ей исполнилось тогда… Она очень похожа была на тебя, Агаша. И глаза такие же и волосы…

— Вы, барин, любили ее? — проницательно осведомилась посудомойка. Как женщину?

— Ты догадливая, Агафьюшка! Любил… Растлил — как еще говорят… Она потом замуж вышла за благочинного… Вот руки у тебя маленькие и глаза синие, волосы светлые — как у нее. Может быть, ты незаконнорожденная, Глаша?

— Ах, Владычица Небесная, как такое вы говорите? — вздохнула Агафья и Суров подумал что той от силы восемнадцать-девятнадцать лет.

— Нет, ты сознайся уж! Твоя мать… Может быть, она согрешила когда-нибудь с офицером или с другим важным человеком… У тебя и пальцы аристократические, и черты лица, и все… Согрешила, как думаешь?

— Ах, почем же я знаю! — Агаша как то с лихой хрипотцой фыркнула. И вообще — ваш брат-барин с крепостными девушками баловался как хотел со времен незапамятных. Может и есть во мне графья или княжья кровь…

— Ты умная… — несколько удивился Столбцов.

— Позвали меня и смеетесь, — обидчиво бросила Агаша. — Я шла и думала: дескать, потерплю да и пойду — а вы еще и надсмехаетесь…

— Нет, я не смеюсь над тобою. — голос Петра звучал угрюмо и опечаленно. — Ты не понимаешь, дурочка… Плоть зовет но есть еще и дух! Скажи, ты понимаешь что-нибудь в жизни? Ты ждешь чего-нибудь от нее?

— Я не знаю про чего вы так спрашиваете… — помотала она головой. Я неученая.

— Нет, ты скажи мне… — Столбцов придвинулся к Агаше и заглянул ей в глаза. — Ты скажи мне, вот ты пришла ко мне от мужа — зачем?

— А будто не понимаете — барин! — с явной обидой бросила молодая женщина. За деньги! Мужик мой пропивает все — гармонь в кабак снес… А у меня дочка — кормить надо. Так что пожалуйте уж червонец!

— Денег, что ли?

— Ну, денег! — прямо таки прояснилось лицо юной женщины.

Свернутая бумажка перешла в руку Агаши и та спрятала ее в армяк.

— Тут друзья мои…

Презрительный взгляд темных женских очей за спину.

— Я с ними не буду!

— Так они просто тут будут да посмотрят…

— Ладно… У нас в избе два брата и дядька