Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

Зиглер перехватил руку раньше, чем кулак прошёл половину расстояния. Захват был профессиональным, без лишних движений — запястье зафиксировано, плечевой сустав выкручен до болевого предела. Рейнхольд дёрнулся, но вырваться не смог.

Гольшанский молча встал между капитаном и столом с картой. Польский комтур был крупнее Рейнхольда и стоял так, как стоят люди, привыкшие к тому, что их присутствие само по себе является весомым аргументом.

Фон Зиверт, до этого момента неподвижно стоявший у стены с выражением человека, тщательно обдумывающего слова, произнёс сухо:

— Маршал прав. При сохранении прежней ситуации Орден не выстоял бы. Это логика, а не богословие.

Рейнхольд сверлил взглядом Дитриха поверх плеча Гольшанского. В глазах у него засело то выражение, которое маршал уже видел сегодня ночью. Уже тогда, когда не разрешил наносить удар по Платонову. Это выражение он узнавал. Человек принял решение, и принятое решение лежало за пределами того, что поддавалось убеждению.

— Разоружить, — сказал Дитрих. — Капитана и тех, кто разделяет его позицию. Разместить в кельях третьего уровня под охраной людей Зиглера. Без насилия, если они не будут сопротивляться.

Зиглер кивнул и передал команду через амулет.

Рейнхольд не сопротивлялся. Он позволил снять с себя оружие с видом человека, которому всё это безразлично, потому что назад пути нет. Его вывели. Уже в дверях, не оборачиваясь, он бросил через плечо:

— Хорошо, что Конрад не дожил до этого дня. Не увидел, как его преемник и ученик растоптал всё, чему тот посвятил свою жизнь.

Дитрих не ответил.

Зиглер что-то спросил, кажется, о юго-восточного участке контура. Маршал не сразу услышал. Что-то сжалось в груди, неприятно, коротко, как бывает, когда неосторожные слова задевают нечто хрупкое. Конрад был неправ. В доктрине, в методах, в том, куда вёл Орден. Неправ последовательно и непоправимо, и именно это привело его к гибели. Дитрих знал это с семнадцати лет и ни разу не поменял свою точку зрения. Только вот знание никогда не мешало ему видеть другое: что Конрад был одним из немногих людей, в которых не было ни грамма притворства. Ни расчёта, ни двойного дна, ни слов, за которыми прячется иной смысл. Он верил в каждое произнесённое слово, и это была редкость, которую Дитрих умел ценить, даже когда слова были ошибочными.

А самое главное, именно фон Штауфен в своё время увидел в безродном ливонском мальчишке не рядового послушника, а человека, заслуживающего большего. Именно он подписал представление на маршальский жезл, когда половина орденского совета считала Дитриха слишком молодым и слишком резким. Говорил с ним так, как не говорил собственный отец, как с равным, как с преемником, которому можно доверить будущее.

Фон Ланцберг напряг желваки, выдохнул и провёл ладонью по краю стола, выравнивая карту, и поднял взгляд на Зиглера.

— Повторите вопрос…

Дитрих обвёл взглядом командный блок. Несколько рыцарей стояли у стен, глядя туда, куда глядят люди, не желающие ни возражать, ни соглашаться открыто. Кто-то из них принял произошедшее как правильное. Большинство — как неизбежное, что в данных обстоятельствах было достаточно. Живые редко спорят с тем, что их только что спасло от смерти.

Вскоре пришёл доклад об аресте ещё семерых — тех, кого люди Зиглера уже держали под наблюдением с момента запуска генераторов. Восемь человек из шестисот, решивших, что вера важнее жизни, или, по крайней мере, важнее чужих жизней.

Остальные молчали.

* * *

Ночь после отступления тянулась медленно.

Я сидел у раскладного стола в командирском шатре, слушал Ленского и смотрел на цифры, которые полковник выкладывал передо мной одну за другой. Только в моём корпусе убитых пятьдесят семь человек, раненых сто тридцать девять, а контуженных около шестидесяти. Потери белорусов на фланге были ещё сильнее. Артиллерийский боекомплект на две трети израсходован.

Ленский докладывал ровно, без интонаций, голосом человека, научившегося отделять цифры от их содержания, иначе долго не продержишься. Я слушал и не перебивал. Потери были ощутимыми, но не катастрофическими. Армия устала, получила по зубам и отошла, сохранив порядок. Хуже всего пришлось ребятам Данилы, и это я чувствовал через Воинскую связь даже сейчас — тупой, горький осадок там, где ещё несколько часов назад горела нетерпеливая злость.

Ленский закончил доклад, собрал бумаги и вышел, не задавая лишних вопросов. Умный человек.

Данила появился вскоре. Вошёл без стука, с какой-то внутренней тяжестью на лице, которую он носил всегда, только сейчас она была плотнее обычного. Сел на складной стул напротив, положил ладони на колени и некоторое время молчал, глядя в сторону. Потом сказал — не мне, скорее просто произнёс вслух:

— Разведка с ливонской границы. Укрепления Полоцка прорваны. Фон Штернберг в одном дне марша.

Я принял это молча. Мы оба понимали, что это означало.

Данила повернул голову к выходу из шатра — туда, где сквозь откинутый полог была видна тёмная громада Бастиона. Прожекторы были погашены, однако стены крепости всё равно выглядели иначе, чем четыре часа назад: рунные контуры сияли ровным, сытым светом, не прерывистым пульсом истощённых накопителей, а спокойным, стабильным дыханием работающих машин. Из амбразур торчали стволы орудийных башенок. Трубы над заводскими корпусами стояли в ночи тёмными силуэтами, но уже не мёртвыми. За несколько часов весь облик крепости изменился с непоправимо разрушенного на прочно укреплённый.

— Дело ясное, — процедил Данила сквозь зубы, — всё-таки удержались, суки.

Больше он ничего не добавил. И не нужно было.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок шатра.

Н-да, не ожидал… Я готовился к штурму ослабленного гарнизона за артефактной защитой без генераторов: именно эта уязвимость делала задачу выполнимой, именно на неё строился весь расчёт. А получил врага, который разыграл козырь в точно рассчитанный момент. Я мысленно прокрутил увиденное: генераторы запустились слишком быстро и слаженно, чтобы это было импровизацией под обстрелом. Учитывая, как долго они стояли выключенными, спонтанный запуск неминуемо привёл бы к поломкам.

Значит, кто-то готовил это заранее — месяцами, если не годами, тайно, под носом у гарнизона, исповедующего доктрину технологической скверны. Значит, не все члены Ордена поддерживали это начинание, иначе Конрад использовал бы технологии против меня ещё в решающем сражении. Значит, перемены произошли со смертью Гранд-командора. Не сложно было предположить, что именно маршал, как человек возглавивший Орден, стоял за резкой сменой курса.

Нужно было отдать фон Ланцбергу должное — он сыграл великолепно. Скорее всего, лучше, чем планировал изначально, потому что вряд ли он мог предугадать смерть своего шефа. Однако Дитрих не растерялся и адаптировался к происходящему.

Разбирая произошедшее, я пришёл к выводу,