Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

такими же, как он, — теми, кому надоедали молитвы и устав, и кто умел находить лазейки в любой системе. Большинство ходов за стены давно были известны командорам и охранялись, а некоторые замурованы. Один люк на восточном техническом уровне Рейнхольд нашёл сам, случайно, когда потерялся в разветвлении вентиляционных коридоров. Он был односторонним: открывался изнутри, снаружи замка не имел, и никакой таблички рядом не висело. Рейнхольд тогда запомнил место, как запоминают то, что может однажды пригодиться, и больше к нему не возвращался. До сегодняшней ночи.

Добираясь туда по памяти, он думал о двух вещах. Первое: маршал запустил оборудование, простоявшее мёртвым полвека. Что это означало для старого люка, откроется ли он вообще и не поднимет ли тревогу при открытии, Рейнхольд не знал. Второе: ему было на это совершенно наплевать.

Люк открылся. Механизм сработал с натугой, с хрустом ржавого металла и коротким скрежетом, явно без смазки с тех пор, как его установили. Офицер протиснулся наружу и оказался в темноте у основания стены.

Он уже отошёл метров на двести, когда за спиной забегали огни. На участке стены над люком, с запозданием в полминуты, включился прожектор — луч пошарил по земле, нашёл пустоту и остался гореть. На гребне стены двигались силуэты дозорных. В Бастионе всё-таки узнали. Рейнхольд не обернулся и не прибавил шага. Расстояние было уже достаточным, и темнота за границей прожекторного луча укрывала его надёжно.

Его задержали быстро и профессионально. Двое дозорных выступили из темноты почти беззвучно, один сразу взял руки под контроль, второй поднёс дуло пистолета к лицу. Рейнхольд не сопротивлялся. Его обыскали, провели через несколько постов, переспрашивали дважды, и в конечном счёте, когда за горизонтом уже начинала проявляться серая полоса рассвета, привели к командирскому шатру.

Человека внутри он узнал его не по чертам лица, которого в неровном свете ламп толком не видел, а по тому, как тот стоял: прямо, спокойно и без малейшего напряжения, как стоят люди, которым давно не нужно никому ничего доказывать. Рядом располагался другой человек — крепкий белорус, коренастый, с перебитым носом и усталым взглядом, в котором сразу читалась привычка к тому, что любое предложение в первую очередь содержит подвох.

— Сядь, — произнёс князь Платонов, а к этому моменту у офицера уже не осталось сомнений, кто находится перед ним.

Рыцарь сел.

— Имя. Звание. Зачем пришёл.

— Капитан Рейнхольд Келлер. Бывший телохранитель Гранд-Командора фон Штауфена, — он на секунду остановился. — Пришёл помочь вам взять Бастион.

Коренастый коротко усмехнулся, без веселья.

— Орденский рыцарь сам пришёл и предлагает помощь, — произнёс он, не адресуя замечание никому конкретно. — Отличная история, жаль, что пи… — он не договорил.

Платонов смотрел на капитана ровно, без торопливости, затем произнёс:

— Выкладывай всё и без утайки.

Что-то изменилось. Рейнхольд не смог бы описать это точно: не боль, не страх, а что-то, что вошло в его разум как приказ командира в бою — коротко и без возможности не подчиниться. Слова, которые он держал при себе, вышли сами, в том порядке, в каком они существовали у него внутри, и он не мог остановить их точно так же, как не смог бы остановить падение камня, уже оторвавшегося от скалы.

Он рассказал всё. Говорил ровно, фраза за фразой, без патетики, и только краем сознания чувствовал, что говорит значительно больше, чем намеревался изначально. О том, что Дитрих предал всё, за что стоял Конрад. Запустил машины, уничтожения которых Гранд-Командор добивался всю жизнь и ради которых, по большому счёту, и существовал Орден. Модернисты были для него предателями похуже внешнего врага — враг хотя бы честен в своих намерениях, а эти подло скрывались под самым носом. Если Бастион останется в руках фон Ланцберга, Орден превратится в то самое, с чем был создан бороться, и никто из оставшихся за этими стенами, судя по всему, не видел в этом никакой проблемы.

— Защитный контур запущен не полностью, — произнёс он, добравшись до главного. — Юго-восточная сторона. Бронещиты выдвинулись, энергоснабжение к ним не подведено. Снаружи этого не видно. Стена выглядит цельной. Без энергоснабжения бронещиты — просто металл. Прицельный удар по этому участку пробьёт его за минуты.

Платонов не изменился в лице.

— Почему ты так уверен?

— Когда меня выводили из командного блока, комтур Зиглер докладывал о состоянии секций. Среди прочего упомянул как раз проблему юго-восточного участка, имеющую приоритет в устранении. Позже, когда меня вели через технический коридор, двое техников тащили кабельный жгут в сторону восточного крыла. Переговаривались на ходу, раздражённо, вполголоса: до юго-восточного щитового блока руки так и не дошли и до утра не дойдут. Тогда я не придал этому значения. В голове слишком много всего происходило разом. Связал одно с другим уже в темнице, прокручивая события.

Коренастый переглянулся с Платоновым. Скепсис на его лице не исчез, однако в нём появилась задумчивость, которая бывает у людей, когда информация начинает казаться правдоподобной вопреки недоверию.

— Дело ясное, — произнёс он сквозь зубы, — на ловца и зверь бежит.

Платонов помолчал ещё несколько секунд, глядя на Рейнхольда с тем же ровным вниманием.

— Если это ловушка, — произнёс он негромко, — ты первым войдёшь через тот пролом.

— Знаю, — ответил пленник.

* * *

Когда рыцаря увели, я ещё несколько минут стоял у карты, глядя в неё и не глядя.

Данила молчал рядом. Он ждал, не торопя, и это было правильно — думать лучше в тишине, без давления чужого нетерпения.

Сохранить неподдельную ярость труднее, чем сыграть преданность. Рейнхольд не контролировал, что именно говорил под давлением Императорской воли, и именно это имело значение. Телохранитель Конрада выглядел сломанным ровно настолько, насколько и должен выглядеть человек, у которого за одну ночь снесли всё, во что он верил с детства. Неподготовленный человек не сможет сыграть такое убедительно. Этот рыцарь пришёл топить, а не торговаться.

Мотив я понимал. Это не делало предателя менее мерзким. Человек, который открывает ворота врагу, пусть даже из ярости, пусть даже с убеждённостью в своей правоте, переступает черту, за которой уважения не остаётся. Информацию его я использую. Руку ему не пожму.

Прежде чем продумывать дальнейший план, я отослал Скальда.

Дуй к юго-восточному участку, — передал я ворону мысленно. — Хочу сам там всё осмотреть.

«Разумеется, — немедленно откликнулся фамильяр. — Послать верного фамильяра к укреплённым стенам, где только что шёл бой. Отличная мысль. Великолепная!»

Скальд!

«Уже лечу».

Я закрыл глаза и перешёл в его зрение.

Мир стал чётче и холоднее: зрение ворона превращало рассветную мглу в серую, зернистую картинку с неожиданно резкими контурами. Скальд