Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

Свои. Снова свои… Орден за стенами, ливонцы надвигаются с севера, и в этот самый час, когда дело шло наконец к завершению бесконечной войны, удар прилетел оттуда, откуда его не ждёшь. Он вспомнил, как гродненский князь полвека назад предал его двоюродного деда Всеслава — из зависти, страха и расчёта, что обескровленным Минском можно будет проще управлять. Тогда, как и сейчас, за тридцать сребреников Чародея продал человек, которому тот доверял. Сейчас предал Казимир Адамович, которого Данила считал близким другом и мудрым союзником. Повторялось что-то одно и то же, из поколения в поколение: бить своих в спину именно тогда, когда те заняты врагом впереди.

Данила загнал злость поглубже. Разбираться с этим придётся потом. Вначале надо выиграть битву.

Перекрытую слоем естественной брони культю он прижал к боку, убедился, что костяная защита держит, и встал лицом ко входу в генераторную. Боевая трансформация перестроилась под новые условия — несимметрично, неудобно, но можно работать. За двадцать лет он научился воевать с тем, что есть.

Снаружи доносились далёкие звуки боя. Генераторы гудели ровно. Вдалеке грохотали орудийные башенки. Коридор оставался пуст.

Данила скосил взгляд на Грабовского.

— Стоим здесь и никого не пускаем — ни орденских, ни полоцких.

* * *

Доклады шли без остановки, один за другим, и Дитрих слушал их с тем же выражением лица, с каким мог бы слушать доклад о состоянии складских запасов. Центральный зал гудел: машины, поднятые из полувекового небытия, работали, и этот гул наполнял пространство, прежде знавшее только молитвы и лязг сабатонов по камню. Индикаторные пластины на консолях мигали в сложных ритмах. Бирман стоял у центрального пульта, успевая одновременно контролировать показания трёх приборов и выслушивать доклады техников, перекрикивавших шум агрегатов.

Через тепловое зрение маршал видел Бастион насквозь. Тепловые сигнатуры двигались по коридорам и залам, и большинство из них были его людьми — тела рыцари, удерживавшие позиции под давлением, которое с каждой минутой становилось всё сильнее. Остальные сигнатуры двигались иначе: быстро, нестандартными маршрутами, прорываясь сквозь заслоны там, где представители Ордена уже не могли удержать оборону.

— Третий коридор восточного крыла не удержим, — сообщил Зиглер по амулету связи. Голос у него был ровным — комтур умел докладывать плохие новости без истерики. — Два Мастера выбыли, Хольц отвёл остаток к запасной позиции.

— Принято.

— Юго-восточный узел по-прежнему не восстановлен. — Это уже был Бирман, обернувшийся от консоли с видом человека, которому неловко произносить очевидное. — Соседние контуры не компенсируют разрыв, маршал. Брешь открыта на полную.

— Вижу.

Фон Ланцберг видел это и без докладов. Тепловое зрение давало ему нечто недоступное обычному наблюдателю: рунный контур Бастиона читался как живая карта, где энергетические потоки обозначали не только стены и башенки, но и направление давления на них. Там, где узловые точки были выбиты, контур рассыпался в цветные разводы, теряя связность. Инженеры пытались перебросить нагрузку через смежные секции, однако смежные секции сами работали на пределе, вовсю поглощая огонь с внешнего периметра.

Силовой баланс изменился необратимо, и всё, что сейчас происходило в восточном крыле, было прямым следствием этого изменения.

Дитрих прошёл к западной стене зала, где висела сводная схема Бастиона, и остановился перед ней. Тепловые метки двигались непрерывно, нанесённые на схему через трансляционный артефакт. Несколько из них перемещались с той характерной целеустремлённостью, которая отличает человека, знающего, куда он идёт, от человека, реагирующего на обстоятельства. Одна метка шла отдельно от остальных, прямо к командному корпусу, по кратчайшей траектории, не замедляясь на встреченных постах.

По мнению маршала только у одного человека во вражеской армии могло хватить решимости заявиться во вражеский штаб без охраны.

Князь Платонов.

Фон Ланцберг смотрел на эту метку несколько секунд, взвешивая то, что уже знал, и то, что только сейчас окончательно сложилось в ясную картину. Архимагистр, попавший внутрь периметра, означал не осложнение, а финал. Среди магов, оставшихся в Бастионе, не нашлось бы никого, способного совладать с тем, кто пережил бой с Конрадом. Платонов дойдёт до командного корпуса, доберётся до распределителя, доберётся до любой точки, до которой захочет добраться. Вопрос был только в том, сколько времени займёт этот маршрут.

Дитрих четыре года готовил Бастион к разительным переменам. Десятки человек, официально мёртвых, годами работали в подвалах с технологиями, с которыми орденская доктрина запрещала иметь дело. Производственные мощности готовились к перезапуску не один месяц. Всё это должно было стать фундаментом нового Ордена — не храма фанатиков с мечами, а реальной силы, способной говорить с Бастионами на равных. Дитрих ждал, терпел и делал всё правильно.

Платонов разрушил всё это за несколько дней.

Маршал оторвал взгляд от схемы и посмотрел на Бирмана, стоявшего у центральной консоли с видом человека, заранее знающего, что ему не понравится услышанный приказ.

— Отойди.

Бирман отступил в сторону без вопросов.

Маршал встал к пульту и положил руку на рунную панель управления энергетическим контуром. Пальцы привычно нашли нужные позиции — годы работы с техническими инструкциями и долгие беседы с инженерами Бастиона не прошли зря. Дитрих знал этот пульт так же хорошо, как свой меч. Система управления Бастиона имела многоуровневую защиту от несанкционированного вмешательства, однако командующий гарнизоном располагал доступом высшего уровня — тем самым, который позволял делать с крепостью всё что угодно. Создатели системы исходили из того, что хозяин Бастиона не захочет уничтожить собственную крепость, но сама такая возможность технически существовала.

На панели загорелись последовательные индикаторы.

— Маршал?.. — настороженно произнёс Зиглер за его спиной.

Дитрих уже знал, что скажет. Что-то нейтральное. Что личный состав может отойти в западное крыло. Что их дальнейшее присутствие в зале управления нецелесообразно. Что-нибудь такое, звучащее как приказ о передислокации, а не как то, чем являлось на самом деле. Он мог сделать так, чтобы люди вышли из зала с ощущением важного поручения, а не приговора, и поняли бы правду уже потом, когда менять что-либо будет поздно. Формулировка уже выстраивалась в его голове. Зиглер, Гольшанский, Бирман — никто из них не заподозрил бы обмана раньше, чем счёт пошёл бы на секунды.

Он остановился.

Потому что понял, что не хочет этого делать.

Не из сентиментальности. Зиглер и Гольшанский поддерживали его, когда это было опасно, и шли за ним, не задавая лишних вопросов. Они заслуживали знать правду. Не потому что знание как-то им поможет, это не так — они просто не успеют убежать, а потому что человек вправе встретить свой финал с открытыми глазами, а не с завязанными.

— Бастион падёт, — произнёс маршал,