Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

Пауза кончилась раньше, чем я успел ответить: Дитрих снова пошёл вперёд, и мы разменяли три быстрых удара. Он целился в суставы и горло, я прикрывал корпусом оборудование за спиной, принимая удары на броню. Интенсивность была уже другой — маршал больше не пытался меня убить, а я не пытался его вывести из строя, чтобы заставить отключить таймер. Если это вообще возможно.

Мы оба что-то взвешивали, продолжая биться.

Я мог бы попробовать Императорскую волю. Однако чувствовал, что его решимость не дрогнет. Такие вещи я научился различать давно и уверенно. В своё время мне не удалось подчинить Афанасия Уварова, Герасима Строганова и близнецов-берсерков из Гильдии Целителей. Кроме того, и это было труднее всего признать, я уже беседовал с маршалом, стоящим на гребне Бастиона, и тогда отметил про себя одну фразу, которая засела у меня в голове: «сила Ордена в его людях». Не в вере, не в доктрине, не в технологиях и магии, а в людях. В этом наши взгляды совпадали полностью. Дитрих фон Ланцберг был человеком, которого нельзя сломить, только убедить. Я это понял ещё тогда. И таких людей я не привык хоронить без необходимости.

— Тогда слушай сюда, — произнёс я, отбив лезвие предплечьем и оттолкнув маршала на шаг назад. — Я строю армию. Не орден, не дружину — армию из людей, которых ни один аристократ не взял бы к себе на службу. Простолюдины, безродные маги, артиллеристы из Пограничья. Я видел, что творят технологии на поле боя. Закрывать на это глаза я не намерен.

Дитрих слушал. Лезвие в его руке не гасло, однако и не двигалось вперёд.

— Угроза, с которой мы, люди, а не русские, белорусы и ливонцы, столкнулись, не спрашивает, кто из какого ордена и какой устав соблюдает. Бездушные приходят туда, где есть жизнь. Им плевать на гербы и флаги. То, что происходит здесь, это не белорусская проблема и не ливонская. Мне интересно одно: умеет ли человек делать своё дело и хочет ли бороться с общим врагом.

Я сделал шаг к нему, не атакуя, просто чтобы он смотрел мне в лицо.

— Ты строил организацию, где магия и технологии могли бы работать сообща. Мешал тебе в этом один человек. Его больше нет. А у меня нет ни доктрины, ни устава, который запрещает инженерам трудиться и развиваться. Зато есть много земли, где никто не тронет твоих людей, боеспособная армия, которой нужны именно такие отважные бойцы. То, что ты строил четыре года, не обязано умереть вместе с тобой. Ведь единственный, кто выиграет от того, что мы здесь убьём друг друга, это Бздыхи. Понимаешь ты это, дубина, или нет⁈ — под конец мой голос поднялся, и в него прорвались нежелательные эмоции.

Где-то под полом гудели накопители, набирая заряд. Счётчик шёл. И ни один из нас пока не сделал того, что нужно было сделать.

Глава 8

Маршал не ответил сразу. Лезвие, сотканное из огня, у него в руке изменило свой угол. Агрессии в нём не добавилось, наоборот, как будто он держал его уже по привычке, а не с конкретным намерением. Карие глаза смотрели на меня с характерным выражением: человек слушал то, что ему говорят, и взвешивал каждое слово.

— Звучит, как предложение, — протянул он, — а не обвинительная речь.

— Предложение, — я сухо кивнул.

* * *

Слова ещё висели в воздухе, когда Дитрих понял, что бой закончен. Не потому что он устал или соотношение сил изменилось. Просто размышления наконец довели его до вывода, который фон Ланцберг не позволял себе формулировать раньше, и вывод этот оказался ожидаемо холодным и неудобным.

Перед ним стоял не враг.

Маршал прожил достаточно лет в Ордене среди людей, полагавших что меч и вера решают любой вопрос, чтобы с первого взгляда отличать того, кто думает, от того, кто только имитирует это занятие. Конрад думал — медленно, упрямо, в пределах однажды выбранной системы координат, которую никогда не ставил под сомнение. Остальные не думали вовсе: сражались, молились, подчинялись. Дитрих четыре года искал в этой крепости хотя бы одного человека, с которым можно говорить напрямую, без поправок на догматы и звание.

Князь Платонов говорил именно так.

Фон Ланцберг не упускал из виду ни положение клинка в руке противника, ни наклон его корпуса, ни то, куда тот смотрел, разговаривая, всё это фиксировалось автоматически, как фиксируются показания прибора, пока оператор занят другим. Маршал же был занят мыслью, которую не торопил, давая ей самой дойти до логического конца.

Он сам строил организацию с нуля. Прятал людей от собственного же Ордена. Годами вёл двойную бухгалтерию, где на одном листе стояло то, что говорилось вслух, а на другом — то, что делалось на самом деле. И всё это ради одной цели: создать структуру, в которой магия и технология перестанут быть взаимоисключающими понятиями. Масштаб замысла ограничивался стенами Бастиона и тем, что из него можно было вылепить. Дальше Дитрих не загадывал — на большее одному человеку не хватило бы ни жизни, ни рычагов влияния.

А вот Платонов загадывал намного дальше. Он мыслил не категориями княжеств или Бастионов, а целым миром. И у него имелась та редкая сила, которой у Дитриха не было и никогда не могло быть: не просто намерение, а возможность воплотить задуманное в жизнь без долгих лет тайных манипуляций. Это банально доказывал его стремительный взлёт от воеводы до господина четырёх княжеств. Маршал уже навёл справки.

Фон Ланцберг медленно развеял плазменное лезвие, и оно погасло.

* * *

Я увидел, как огонь истаял, раньше, чем успел это осознать, и первый сработавший рефлекс был — ударить, пока противник безоружен. Я подавил инстинкт без усилий, просто потому что это было бы неверным решением. К этому моменту я уже понимал, с кем именно разговариваю.

Оценивая людей, я привык занижать планку ожиданий, потому что приятных сюрпризов при таком подходе значительно больше, чем разочарований. Дитрих фон Ланцберг этот подход сломал в корне, оказавшись исключением из правила, и я принял это как данность.

За спиной маршала лежали годы работы, которую он в тайне проворачивал в организации, где подобные занятия каралась смертью. Семь десятков человек, числившихся мёртвыми по бумагам, не просто выжили, но и трудились ради поставленной им амбициозной цели. Это была не предательская интрига и не борьба за власть ради власти — подобное я умел распознавать безошибочно. Нет, это