Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

Я мысленно отметил точность формулировок. Дитрих не просил гарантий на словах. Он хотел ровно то же самое, что хотел от него я: магическую клятву с двух сторон, потому что именно так заключают соглашения люди, которые понимают цену ничем не обеспеченным обещаниям.

Это было правильно.

— Сделаю, — подтвердил я.

Мы принесли клятвы там же, в генераторной секции, без свидетелей, при свете тускнеющих аварийных ламп. Формулировки были короткими и конкретными: обязательства, условия, объём лояльности. Ни один из нас не украшал это высокопарными фразами.

* * *

Дитрих коснулся амулета связи и, не повышая голоса, произнёс ровно столько, сколько нужно: перемирие сохраняется, всем собраться в главной церкви, немедленно. Без объяснений. Объяснения — потом, когда люди будут стоять перед ним, а не рассредоточены по коридорам с оружием в руках.

Рыцари подчинились, и этого пока было достаточно. Приказ маршала не нуждался в обосновании, а вопросы, которые неизбежно возникнут, лучше получать в одном месте, чем гасить поодиночке по всему Бастиону.

Церковь Ордена в Минском Бастионе строилась ещё при жизни предыдущего Гранд-командора. Неф вмещал почти тысячу человек в полном облачении, что позволяло вести еженедельные проповеди и праздничные службы с Гранд-Командором у алтаря. Сейчас здесь было вдвое меньше.

Дитрих занял место у амвона, но вставать на место для проповеди не стал. Трезорьер Имре Вашархейи держался у стены, не встречаясь с маршалом взглядом — венгр хорошо разбирался во внутренней политике организации и понимал, что происходит нечто неординарное. Сенешаль Вильгельм фон Брандт стоял прямо, расправив плечи, со спокойствием немолодого человека, которому хватает опыта не торопить события.

Фон Ланцберг окинул взглядом зал. Поднятые лица. Усталость в позах, кровь на доспехах, у кого-то перевязана рука. Большинство молчало кто-то подавленно, кто-то с напряжённым вниманием людей, привыкших ждать приказа. Маршал умел читать аудиторию с одного взгляда, и сейчас перед ним собралась толпа, у которой не осталось привычных точек опоры. Конрад фон Штауфен мёртв, стены пробиты, доктрина, на которой держалась половина их самоощущения, дала трещину прямо на их глазах. Эти люди сейчас возьмут то, что им предложат, если предложить правильно.

Гул голосов затих сам по себе, когда Дитрих поднял взгляд.

— Вы все видели, что произошло этой ночью, — произнёс он не повышая голос — акустика в помещении работала на него, разнося слова в каждый закоулок церкви. — Стена рухнула. Не потому, что мы плохо держались, и не потому, что нашей магии не хватило. Нет! Мы сражались так, как умеют сражаться только истинные рыцари Ордена! Большего мастерства и храбрости я не видел и не думаю, что когда-либо увижу. Однако сегодня удача была не на нашей стороне. Такое случается с хорошими армиями, и горечь от этого никуда не деть. Просто артиллерия способна перемалывать барьеры методично, час за часом, а никакой резерв не бесконечен. Это не поражение. Лишь ответ на вопрос, который часть из вас задавала себе годами, но не вслух.

В зале было тихо. Дитрих продолжил, не меняя интонации.

— Чтобы сохранить жизни тех, кто доверил мне свой меч, как ваш маршал, сегодня я принял нелёгкое решение. Мной заключено соглашение с князем Платоновым, и вот каковы его условия. Каждый из присутствующих покинет Бастион живым, свободным и при оружии. Не в кандалах и не под конвоем — на своих ногах, со своим имуществом и головой на плечах. Мы уйдём через портал и отправимся на территорию Содружества, где нас ждут свобода, земля, жильё, жалованье и гарантии безопасности.

Пауза была точно отмеренной — достаточно долгой, чтобы сказанное оформилось в головах, и недостаточно долгой, чтобы первый возмущённый голос успел прорваться раньше следующей фразы.

— Я хочу, чтобы каждый из вас понял: Орден не умер. Он существовал до захвата Минска, продолжит существовать и после. Мы не рвём с нашими корнями, лишь меняем место дислокации. Разница принципиальная, и я прошу каждого из вас её понять. Этой ночью мы покинем Бастион и на новом месте построим нечто великое. Я клянусь вам, будущие поколения рыцарей Ордена Чистого Пламени будут смотреть на этот день не с горечью, а с гордостью.

Тишина взорвалась, сменившись гулом многочисленных голосов.

Подняться первым решился молодой рыцарь из третьего капитула, светловолосый парень с незалеченной ссадиной поперёк лба. За ним поднялись ещё. Дитрих считал: восемнадцать, двадцать семь, сорок один, пятьдесят два. Некоторые люди были ему хорошо знакомы, и их реакция его не удивила. Зато поведение некоторых людей стало неприятным сюрпризом. В основном поднялись не те, кто шёл за ним осознанно последние годы, а те, кто принял его власть и сложил оружие по привычке подчиняться, не задумываясь о последствиях. Для них «уйти к тому, кто убил Конрада» означало переступить черту, которую они не были готовы нарушить.

— Мы не пойдём за убийцей Гранд-Командора! — вторя его мыслям, рявкнул светловолосый, и голос у него не дрогнул.

Дитрих посмотрел на него без раздражения.

— Это ваш выбор. Вы можете остаться, — сказал он. — Те, кто окажется внутри города к утру, встретятся с белорусскими войсками. Вас наверняка возьмут под стражу и предадут суду. Полвека мы воевали с народом, населяющим эти места, и те этого не забыли. Вы сами понимаете, каким будет их приговор.

Он не угрожал, просто излагал факты.

Пауза растянулась на несколько секунд. Потом часть из поднявшихся медленно опустилась обратно на скамьи, стараясь не встречаться с товарищами взглядами. Не все. Дюжина человек переглянулась и с громкими проклятьями двинулась к дверям. Дитрих не стал останавливать этих людей. Это был их выбор, и он уважал его ровно так же, как уважал их выбор при вступлении в Орден.

— Что насчёт тех, кто сидит в кельях под стражей⁈ — донёсся до него крик одного из бойцов.

— Они получат тот же выбор, — произнёс маршал. — Слово маршала.

Он сделал короткую паузу, прежде чем добавить последнее.

— И ещё одно. Прежде чем покинуть Бастион, каждый из нас принесёт клятву верности новому сюзерену. Это условие соглашения, и оно не обсуждается.

Люди заёрзали на скамьях — не протест, а именно рефлекторное движение, как бывает, когда люди переваривают что-то неприятное. Дитрих наблюдал за лицами. Зиглер смотрел прямо. Гольшанский сложил руки. Вашархейи, судя по выражению, уже прокручивал в голове практические детали.

Именно тогда открылась дверь в торце зала.

Платонов шёл по центральному проходу между скамьями неспешно, не оглядываясь, и Дитрих отметил это машинально. Почти шестьсот рыцарей, бывших противников, людей с оружием, часть из которых несколько часов назад с удовольствием отрезала бы ему голову, однако князь