Кровь не вода 4 - Василий Седой

Он говорил, а я подумал: «как будто у меня была возможность сказать хоть слово».

Но совет я тем не менее запомнил.

Отец между тем продолжил:

— Ладно, поговорим ещё позже об этом, мне есть, что тебе рассказать и чему научить. Сейчас мне, к сожалению, надо идти, а ты давай выздоравливай поскорей, нужно пользоваться добротой государя, пока у него все свежо в памяти.

С этим он ушёл, а я тут же развил бурную деятельность, руководствуясь напутствием отца про свежесть в памяти. Позвал Нечая и стал напрягать его ценными указаниям на тему, каким образом уговорить на переселение как можно больше людей.

Раз уж выдалась такая возможность, нужно воспользоваться ей по максимуму.

Глава 7

Царь сдержал свое слово и не обидел с выделенной на нашу долю добычей.

Все двадцать телег нашего обоза буквально с горкой завалили всяким разным дорогим барахлом. Притом выделили нам действительно ценные товары, которые можно без проблем продать (с руками оторвут) и выручить неплохие деньги. Разнообразные ткани, дорогая посуда, даже немного холодного оружия, богато украшенного и красивого. Ассортимент поражал и радовал, наверное, поэтому возле казаков начали активно крутиться непонятно откуда взявшиеся купцы с уговорами продать все это за бесценок.

Естественно, торговать добычей мы и не подумали. Мало того что нормальную цену здесь сейчас не получить, так и большая часть этой добычи нам самим пригодится. Ведь на новом необжитом месте нам все это взять будет попросту неоткуда, а значит, гораздо разумнее будет везти все к себе.

Учитывая тот факт, что помимо товара нас ещё щедро одарили серебром и даже увесистым кошелем с золотыми монетами, можно сказать, что поход выдался вполне прибыльным и, по мнению казаков, очень удачным, что не могло не радовать.

Другое дело — ситуация с переселенцами. Освобожденный из татарского плена народ совершенно не торопился соглашаться на переселение и рвался попасть обратно на Русь, домой. Как ни уговаривали, какими благами ни обещали одарить, а сманить поначалу получилось всего пару сотен человек, да и то — большинство были женщины, родившие в плену детей. Вот они, вполне понимающие, что дома им мало что светит, и подкупленные обещаниями обрести мужей, вполне охотно шли на контакт и по большей части соглашались на переезд.

Правда, совсем уж мы свою переселенческую программу не провалили. Просто те, кто уходил домой на Русь, шли практически с пустыми руками, говоря проще, они возвращались домой нищими, а вот с согласившимися переселиться к нам ситуация была совершенно другой.

Нашим переселенцам по велению государя на каждую пару человек выдавалось по телеге с двумя лошадьми и кое-какой сельхозинвентарь, а от нас кое-чего перепадало в виде разнообразной одежды, посуды, некоторых металлических изделий типа топоров, пил и всяких сковородок с котелками.

В общем, наши переселенцы на фоне своих товарищей по несчастью выглядели богачами, и это заставило задуматься некоторых бывших пленников, дружащих с головой. Сначала робко, а потом и довольно-таки бойко народ начал уточнять детали и условия переселения, а потом и соглашаться потихоньку на переезд. В итоге люди начали мало-помалу прибывать, а мы, чтобы подстегнуть сомневающихся, пользуясь тем, что добычи в Казани было взято реально много, и цены на многие нужные переселенцам товары рухнули, принялись скупать все, что только можно, и комплектовать своих людей всем необходимым ещё лучше. Что говорить, если людей, согласившихся на переезд, мы даже некоторой живностью обеспечили по полной программе.

По крайней мере, теперь за каждой телегой было закреплено по корове, на некоторых телегах появились клетки с курами, а сформированый переселенческий обоз ушёл в сопровождении приличной отары овец.

В итоге нам удалось оторвать у Казани более полутысячи человек. Некоторые из них нашли себе пару и переезжали уже, можно сказать, семьями. Довольно обеспеченными семьями.

Кстати сказать, наш обоз под руководством Нечая уходил вместе с переселенцами без меня. Я вместе с полутора десятком тяжелораненых казаков, которых пока из-за ранений нельзя перемещать, и под охраной десяти относительно здоровых бойцов пока остался возле Казани. Когда станем пригодными к транспортировке, тогда и отправимся домой через Москву, где меня будет ждать отец. Он, кстати, порывался остаться рядом, но дела не позволили, всё-таки он командует довольно значительным воинским контингентом, а значит, не волен распоряжаться собой так, как ему бы хотелось. Ему поневоле пришлось вести подчинённые ему полки обратно на территорию Московского царства, и откреститься от этой участи он не смог, хоть и пытался.

Единственное, что он сделал перед возвращением домой, — это оставил для моей охраны и последующего сопровождения сотню воинов из своих личных боевых холопов и три струга, на которых мне нужно будет идти до Москвы. А ещё организовал уход за мной и моими ранеными казаками, наняв для этого из числа освобожденных пленниц пяток женщин.

Сказать по правде, из-за его вечной занятости нам с ним и поговорить толком было некогда, только лишь перед самым его отбытием он смог выкроить пару часов для общения.

Разговор получился вроде как бы по душам, но послевкусие осталось неоднозначным. Возможно, будь он мне родным человеком, я воспринял бы его объяснения с доводами и раскаяниями по поводу того, как он поступил с бабушкой, мамой и Семеном, так, как он этого хотел, но я, по сути, посторонний человек и судил со своей колокольни.

Нет, я не стал ничего высказывать ему по этому поводу или тем более упрекать в содеянном, как и успокаивать типа «было и прошло», лишнее это, как по мне. Просто слушал молча, параллельно размышляя о всяком разном, и отец в какой-то момент понял, что его слова для меня мало что значат. Он сначала замолчал, выдержал длинную паузу, а потом как-то тяжело вздохнул и, отвернувшись в сторону, негромко произнес:

— Понимаю, что для тебя сказанное мной — только слова и ничего более. Как я понимаю, веры мне у тебя нет, но я хочу, чтобы ты знал: я всегда буду на твоей стороне и помогать буду чем смогу.

С этими словами он, как-то сгорбившись, ушёл, а я принялся размышлять над бренностью бытия и задаваться вопросом «а что, собственно, я себя так веду, будто и правда ребёнок обиженный?»

Нет, на самом деле мне действительно обидно за Семена, в тело которого я угодил, но не до такой же степени, чтобы портить отношения с человеком, переживающим за своего сына.