Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

кусок жирной баранины. Добавил к нему нарезанный лук, который предварительно обжарил на сковороде до золотистости и сладкого аромата. Приправил все солью, перцем и щепоткой сушеного тимьяна.

Затем Сайлас подошел к полкам. Его выбор пал на небольшой голубоватый фиал. Внутри него, словно пойманное дыхание, колыхался легкий, солоноватый туман. «Летний бриз. Подарено старым моряком за штопку паруса». Сайлас открыл фиал и вылил призрачную эссенцию прямо в мясную начинку. Смесь на мгновение будто вспенилась и тут же осела, а по кухне пронесся свежий, йодистый запах моря и солнца.

Сайлас раскатал тесто в тонкий пласт, вырезал круг, положил в центр щедрую порцию начинки и защипнул края, формируя аккуратный, пузатый пирожок. Смазал его взбитым желтком для румяной корочки и отправил в раскаленную печь.

Заслышав шум, показалась Нова – тихая, бледная, но уже не сломленная. Ужас отступил, оставив после себя глубокую задумчивость. Сайлас предложил ей простой травяной чай, пахнущий мятой и ромашкой. На удивление, она не осталась на кухне, а вынесла чай в зал и даже предложила гостю.

Пока пирожок пекся, наполняя воздух дразнящим ароматом мяса и сдобы, Сайлас и Фитиль беседовали, а Нова, расположившись в кресле, сквозь полусон вслушивалась в их голоса. У нее не было сил для разговора, но она внимала чужой радости. Вскоре пирожок был готов. Идеальный, золотисто-коричневый, пышущий жаром. Сайлас подал его Ушке на простой деревянной тарелке.

Фитиль откусил огромный кусок. Его глаза восторженно расширились. Сначала он почувствовал хруст слоеного теста, затем – насыщенный, пряный вкус мясной начинки. А потом на него нахлынуло то самое ощущение. Дуновение соленого ветра, крик чаек над головой, легкое покачивание палубы под ногами. Он ел горячий мясной пирожок посреди полярной ночи, но чувствовал себя так, словно стоит на носу корабля, идущего в залитый солнцем порт.

Сайлас, видя, что пирожок почти съеден, подошел к столу. Фитиль как раз прожевывал последний, самый вкусный кусочек. На лице ушки было написано чистое блаженство.

– Ну что, мастер, – сказал он, вытирая губы, – готов принимать плату?

Сайлас молча кивнул и достал перламутровую иглу.

– Закрой глаза, Фитиль, – мягко попросил он. – И вернись туда. Во вчерашний вечер.

Ушка зажмурился, и на его лице тут же появилась широкая, довольная улыбка. Сайлас поднес иглу к его виску. Он не стал глубоко «нырять». Это воспоминание было свежим, ярким, вздымалось, как пар над кружкой грога.

Сайлас сразу ощутил его – теплое, пульсирующее, как угольки в камине. Оно было соткано из громкого, искреннего смеха, из звона посуды, из дружеских похлопываний по плечу, из чувства локтя и уверенности, что ты среди своих. Это было простое, но очень сильное чувство – чувство товарищества.

Сайлас осторожно, чтобы не расплескать, подцепил иглой самую суть – не конкретную шутку или историю, а эманацию общей радости и единства. И извлек ярко-оранжевую искорку, затрепетавшую на кончике иглы.

Он так же быстро, как и всегда, перенес эссенцию в подготовленную стеклянную баночку. Фитиль открыл глаза. Он все еще улыбался. Он помнил вечер, помнил друзей, помнил грог, но согревающее чувство общего восторга превратилось в приятное, теплое послевкусие.

– Ловко у вас это получается! – восхитился Фитиль. – Даже не заметил ничего!

Ушка поднялся из-за стола, еще раз с восторгом оглядел заведение, словно пытаясь запомнить каждую деталь.

– Ну, спасибо вам, мастер Сайлас! И за пирожок, и за магию! – он протянул Сайласу маленькую, но крепкую, пахнущую машинным маслом руку. – Буду на «Звезде» – всем расскажу, что легенды не врут!

Сайлас ответил на рукопожатие.

– Доброго пути, Фитиль. И пусть ваши механизмы больше не ломаются.

Ушка-инженер еще раз кивнул, весело подмигнул Нове и, напевая под нос какую-то матросскую песенку, вышел, оставив после себя лишь запах моря и хорошее настроение.

Дверь закрылась. И в «Полярном Нигде» воцарилась привычная тишина. Но теперь она была наполнена ожиданием.

Сайлас медленно убрал со стола пустую тарелку. Впереди был еще целый вечер. Долгий, тихий полярный вечер. Сайлас посмотрел в сторону кресла, где устроилась Нова, и тяжело вздохнул. Утренний ужас еще стоял перед глазами. Беззаботным урокам пришел конец. Теперь им предстоял совсем другой разговор. Не о Безграничье и не о рецептах. А о тьме. О той тьме, что живет в людях и их воспоминаниях. О той запертой на замок комнате, в которую Нова заглянула.

Сайласу нужно было объяснить ей все. Про деликатесы и яды. Про светлые и темные специи. И про то, почему некоторые двери лучше никогда не открывать.

Им с Новой было о чем поговорить. И этот разговор обещал стать самым сложным за всю его жизнь.

Глава 8. Осколок в пустоте

Они долго сидели в молчании. Нова смотрела на огонь, Сайлас – на нее. Он ждал, когда она будет готова обсудить произошедшее.

– Сайлас, – наконец произнесла она, и ее голос был ровным и на удивление твердым. – То, что было утром… Это было ужасно.

– Я знаю, – тихо ответил он.

– Но… – она сделала паузу, подбирая слова, пытаясь облечь в них новые, сложные мысли. – Это было… настоящее. Не просто вкус снега или терпение пекаря. Оно… сделало меня… больше.

Сайлас нахмурился, не совсем понимая, к чему она клонит.

– Я не хочу чувствовать это снова, – быстро добавила она. – Никогда. Но теперь, когда я это почувствовала… я как будто… лучше понимаю все остальное. Тепло твоего какао. Радость того ушки. Все стало… ярче. Потому что я знаю, какой бывает тьма.

Нова посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни детской обиды, ни страха. В нем было серьезное, почти взрослое любопытство исследователя.

– Почему мне запрещено чувствовать плохое? Если ты хочешь построить меня… Разве дому не нужен прочный камень для фундамента? Проверенный в бурях? Я не хочу быть теплицей для одних лишь радостей. Я хочу быть… целой.

Она замолчала, но ее вопрос повис в воздухе, тяжелый и неопровержимый.

Сайлас был ошеломлен. Он ожидал слез, страхов, просьб защитить. Но не был готов к такому глубокому философскому анализу. Он хотел создать для нее светлую личность, оградить от той боли, что отравляла мир. Он действовал как заботливый отец, уберегающий дитя от всего плохого. Но она была права.

Можно ли считать личность полноценной, если она не знает печали? Может ли человек по-настоящему ценить радость, не имея представления о горе? Можно ли понять, что такое свет, ни разу не побывав в темноте? Сайлас всегда считал мрачные воспоминания ядом, мусором, от которого