Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

Она чувствовала, как сердце подтачивает тоска. Это была боль не от удара, а от его отсутствия. Равнодушие окружило ее стеклянной стеной, отделило от всего мира.

Надежда, которая еще теплилась в ней, начала медленно гаснуть, как догорающая свеча. С каждым ударом сердца становилась все меньше, все слабее. Нова чувствовала, как холод проникает в ее кости – не физический, а внутренний холод одиночества, от которого не спасает ни одно одеяло. Это было хуже, чем острая боль. Острая боль хотя бы означала, что ты существуешь, что ты что-то значишь для того, кто ее причиняет. Равнодушие же было равносильно стиранию из жизни. Ты есть, но тебя нет.

Нова сделала еще один, почти бессознательный укус. И он стал последней каплей.

Ее сознание, не выдержав этого медленного яда, просто отключилось. Мир, с его вкусами, запахами и чувствами, перестал для нее существовать. Ее тело обмякло, голова безвольно откинулась, а вилка с недоеденным кусочком пирога выпала из ослабевшей руки и со стуком ударилась о тарелку.

Нова не закричала. Не заплакала. Она просто погрузилась в тишину и темноту, спасаясь от чувства, которое было страшнее самой смерти, – от чувства, что тебя нет.

Сайлас уже был рядом. Он подхватил ее обмякшее тело прежде, чем она успела сползти со стула. Ее голова безвольно повисла у него на плече, а лицо было белым, как снег за окном.

– Нова! – он потряс ее за плечо, но она не реагировала. Ее глаза были закрыты, а дыхание – едва заметно. Страх, холодный и липкий, сжал сердце Сайласа. Он не ожидал такого. Он думал, что горечь будет тяжелым, но переносимым уроком.

Он поднял Нову на руки. Она была легкой, как перышко. Сайлас отнес ее в спальню и осторожно уложил на кровать, свернул покрывало и подсунул под ее ноги. Проверил пульс, дыхание. Она не приходила в себя.

Паника начала затапливать его. Он бросился обратно в главный зал, схватил таз, налил в него холодной воды из бочки. Принес его в комнату, намочил тряпицу и положил ей на лоб. Кожа была холодной.

– Нова, очнись… – шептал он, но она не отвечала.

Сайлас бросился на кухню, к полкам с травами. Он не думал о магии, о воспоминаниях. Сейчас он был просто знахарем. Он достал мяту, чтобы успокоить, корень валерианы, чтобы вернуть силы, чабрец, чтобы согреть. Заварил крепкий, пахучий чай, надеясь, что его аромат сможет пробиться сквозь туман, в который Нова погрузилась.

Он вернулся с чашкой чая, поднес к ее лицу. Тщетно.

Сайлас сидел у ее кровати, и весь его мир сузился до этой маленькой неподвижной фигурки.

Снаружи завывала метель. В комнате потрескивала лампа. А Нова не приходила в себя. Она лежала, бледная и неподвижная, затерянная где-то в глубинах подсознания, и Сайлас, большой и сильный Хранитель «Полярного Нигде», впервые за много-много лет почувствовал животный страх. Страх потерять единственное, что вернуло смысл в его одинокую жизнь. Он сломал самое дорогое и не знал, что делать дальше.

Глава 9. Вкус пепла

Мрак, в который провалилась Нова, окружил, убаюкал и превратился в убежище.

…Пахнуло пылью и старым деревом. Она, маленькая, притаилась под кроватью. Колени были плотно прижаты к груди, руки обхватывали ноги. Тонкое старенькое платьице не спасало от холода, идущего от половиц, в колено впилась заноза. Нова старалась не дышать. Старалась не кашлять. Но сухой надсадный кашель вырывался против воли, выдавая ее.

Снаружи, в соседней комнате, бушевала буря. Не снежная. Человеческая.

– …опять! – голос матери был невнятным. В нем бурлил алкоголь и злая усталость. – Сначала сбегает, пропадает где-то днями, а теперь всю ночь хрипит, спать не дает! Это все твоя порода, твоя гнилая кровь!

– Заткнись, дура, – отвечал отец. Он почти рычал, и этот низкий, вибрирующий звук отдавался в теле дрожью. – Сама за ней не следишь, с хахалями шляешься. Вот и результат.

Запах кислого пойла просачивался под дверь, смешиваясь с запахом пыли. В щели мелькали тени – большие, неуклюжие. Она снова закашлялась. Тихо, давясь, зажимая рот ладошкой. Но они услышали.

– Атта! – взвизгнула мать. – Ну-ка, иди сюда. Только и умеешь, что заразу плодить.

Резкий, хлесткий звук. Шлепок. Глухой стук – кто-то пошатнулся, ударился о стену. И тишина на один удар сердца. А потом – грохот. Звон разбитого стекла. Мать закричала, но уже не со злостью, а с болью и страхом. Отец выругался, грязно, страшно. Началась драка. Звуки ударов, сопение, возня, падение чего-то тяжелого. Для маленькой Атты, забившейся под кровать, это была симфония ужаса. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна.

Потом – хлопок входной двери. Такой сильный, что со стены посыпалась штукатурка. Тень отца исчезла. Он ушел.

Наступила тишина. Страшная, звенящая тишина, в которой были слышны только всхлипы матери. Атта позволила себе вздохнуть свободнее. Может, все кончилось?

Но шаги раздались снова. Тяжелые, неровные. И они направлялись прямо к ее комнате. Дверная ручка задергалась. Раз. Два.

– А ты… паршивка… – прошипел голос матери. Теперь в нем не было злости на отца. Вся ее боль, вся ненависть к этой жизни сфокусировалась на одной цели. На дочери. – Из-за тебя… Выходи!

В дверь ударили. Сначала кулаком. Потом, кажется, ногой. Дерево затрещало. Атта вжалась в стену, ее зубы стучали. Она знала, что сейчас будет.

И тут снова хлопнула входная дверь. Отец вернулся.

Он не сказал ни слова. Раздался звук быстро приближающихся тяжелых шагов. Короткий вскрик матери. А затем – глухие, ритмичные, страшные в своей методичности удары. Это была уже не драка. Это было избиение. Мать не кричала, она выла, как раненый зверь.

– Не тронь… ее… – прорычал отец между ударами. – Стерва… я тебя убью… но ее не тронь…

Он «защищал» ее. Защищал ее тем же способом, которым калечил их жизнь каждый день. Он бил мать из-за нее, маленькой паршивки, которая посмела сбежать, а потом вернуться.

Удары стихли, сменились жалкими всхлипами. Отец постоял еще немного, тяжело дыша, а потом его тень скрылась. На этот раз он ушел, наверное, насовсем.

Атта лежала под кроватью, не в силах пошевелиться. Она не чувствовала ни холода, ни боли в легких. Она не чувствовала ничего. Она была пуста. И в этой пустоте родилось решение. Простое, детское, окончательное. Лучше не быть. Лучше