Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

– Садись, – сказала она, и в ее голосе, обычно тихом, прозвучали повелительные нотки. Она подтащила к нему уцелевшее кресло, и Сайлас, удивленный ее внезапной твердостью, послушно опустился в него.

Она не стала задавать больше вопросов. Быстро сбегав на кухню, вернулась с тазом теплой воды, чистыми тряпками и склянкой с какой-то едкой, пахнущей спиртом жидкостью – антисептиком, который Сайлас держал для таких случаев.

Нова опустилась на колени и осторожно, но уверенно, начала обрабатывать рану на его ноге. Сайлас шипел от боли, когда жидкость касалась рваных краев, однако Нова даже не поднимала на него глаз. Все ее внимание было сосредоточено на ране. Затем она взяла его пробитую руку. Эта рана была страшнее. Нова промыла ее с удивительной ловкостью и нежностью. Найдя в аптечке бинты, туго, но аккуратно перевязала сначала ногу, а затем и предплечье.

Все это время она молчала.

Ее лицо было маской абсолютной концентрации. Но за этой маской, в тишине ее мыслей, шла бурная работа. Она думала о драке, которую не видела, но слышала. Ярости в голосе Сайласа, которую он попытался скрыть. Его боль. Его усталость. И ее собственное недавнее воспоминание об уродливом, бессмысленном насилии.

Все эти нити сплетались в ее голове в новый, сложный и пугающий узор. Она поняла нечто очень важное о природе этого мира, о Безграничье, о людях, которые туда идут, и о Сайласе, который стоит на их пути.

В ее сознании, как кристалл в растворе, созревало решение. План. Но она знала, что сейчас не время для идей и теорий.

Сейчас нужно было действовать. Нужно было помочь отцу. Убрать следы этого уродства. Вернуть их маленькому миру его покой.

Закончив с перевязкой, она поднялась.

– Теперь – уборка, – сказала она так же тихо и деловито.

И они вместе, молча принялись наводить порядок. Казалось, они пережили бурю. Сайлас, прихрамывая и стараясь не опираться на раненую ногу, двигал мебель. Нова подметала осколки, вытирала с пола темные пятна. В обновленном, чистом зале можно было начать новый, самый важный разговор.

Глава 10. Трещина в пустоте

«Полярное Нигде» укутал бархат ночи. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая на стены длинные тени. После тщательной уборки в зале снова воцарился порядок.

Сайлас и Нова сидели за центральным столом и пили согревающий травяной чай. Тишина больше не была неловкой. Она стала пространством для мыслей. Нова медленно водила пальцем по ободку чашки, глядя в темноту за окном, где едва угадывались кружащиеся снежинки.

– Сайлас, – начала она, не оборачиваясь. Ее голос был спокоен, но в нем слышалась стальная нотка, выкованная за последние недели. – Мы попробовали грусть. И гнев. И страх. И даже… то ужасное, что я добавила в кашу. Я понимаю, зачем это нужно. Но этого недостаточно.

Она задумчиво повернулась к нему. В ее глазах больше не было пустоты. В них была глубина, полная вопросов.

– Все это… было чужим. А что насчет моего? Что со мной было раньше? Почему я ничего не помню? Почему я появилась здесь, у твоей двери, в летнем платье? Я хочу знать. Мне это интересно. И мне кажется, это важно.

Это было взвешенное размышление, констатация факта: в ее душе была огромная дыра, и сколько бы чужих звезд в нее ни бросали, сама дыра не исчезала.

Сайлас тяжело вздохнул. Он ждал этого вопроса. И боялся его. Его зарождающееся отцовское чувство кричало: «Не надо! Не лезь – принесешь невыносимую боль, которая сломает ее окончательно!» Он хотел бы вечно кормить ее чужими дозированными эмоциями, строя безопасный мир.

Но, глядя на нее, на ее серьезное, сосредоточенное лицо, понимал, что это невозможно. Она была не куклой, которую он мог собрать по своему усмотрению. Она была личностью. И эта личность имела право на собственное прошлое, каким бы оно ни было. Скрывать правду – относиться не как к равной, а как к хрупкому, неразумному созданию. Это было бы предательством.

– Я… боюсь за тебя, Нова, – признался он. – Мы не знаем, что там, в твоей пустоте. Эти воспоминания могут быть хуже всего, что мы пробовали до сих пор. Они могут тебя разрушить.

– Или напротив, – парировала она мягко, но настойчиво, – сделают меня по-настоящему сильной. Мы не узнаем, пока не попробуем. Ты сам говорил – мы будем делать это вместе. Я не боюсь. Если ты рядом.

Ее последние слова – «если ты рядом» – стали для него решающими. Они были и просьбой о защите, и выражением абсолютного доверия.

Сайлас долго смотрел на нее, на это странное дитя, которое учило его мудрости. И его страх уступил решимости. Сайлас не мог вечно держать Нову в теплице. Рано или поздно ей придется столкнуться с собой. И лучше это сделать здесь, в безопасности его дома, с его поддержкой. Он медленно кивнул.

– Хорошо, – сказал он, и это слово прозвучало как клятва. – Мы попробуем. Мы попробуем найти ключ к твоей памяти.

Следующие недели в «Полярном Нигде» Сайлас и Нова жили душа в душу, их дни и вечера превратились в непрерывное, совместное исследование – не внешнего мира, а глубин человеческой души и, что самое важное, души самой Новы. Завтраки, обеды и ужины стали ритуалами. Каждый ингредиент, каждая эссенция подбирались с особой, почти хирургической точностью. Они пробовали воспоминания о потерях, которые учили стойкости. О боли, которая давала понимание сочувствия. О разочарованиях, которые закаляли волю.

Нова становилась не просто цельной. Каждое съеденное воспоминание, будь то легкая грусть по ушедшему лету или острый укол зависти, добавляло новый оттенок в ее палитру чувств. Она училась анализировать эмоции, понимать их природу, их ценность. Ее глаза, которые раньше были чистыми зеркалами, теперь стали похожи на глубокие, древние колодцы, отражающие свет и тени всего мира. Она могла распознать едва уловимые нотки печали в голосе путника, увидеть отблески давно забытой радости в глазах старого отшельника.

Во время одного из таких сеансов Сайлас дал ей попробовать воспоминание о завышенных ожиданиях. Нова ощутила взгляд тысячи глаз, оценивающих каждое движение, каждое слово, каждый вдох. Оно было горьким, как неразделенная любовь, и острым, как разбитое стекло. Тело свело судорогой. Она почувствовала невыносимую усталость, бремя, которое не могла сбросить.

Именно тогда, когда она переживала этот удушающий опыт, что-то изменилось.

– Я… – выдохнула она хрипло. – Я помню. Эти глаза. Этот