Девятиэтажка. Часть 3 - Клим Ветров

Новость номер два. К ним на службу прибыли ещё два варяжских ярла, тоже сбежавшие от нападок римлян. Вместе с семьями, кораблями и скарбом. Потрёпанные, потерявшие земли, но воинов, готовых встать под ружьё, у них было гораздо больше, чем у первого Ульфа, — почти три сотни отъявленных головорезов, прошедших через десятки и сотни битв. Их приодели, выдав трофеи из последних, и распределили между всеми тремя полками, не только заместив потери, но даже с небольшим приростом. Теперь «Волчий», «Новороссийский» и «Владимировский» снова были укомплектованы до штатной численности.

Из Киева Владимир прислал три десятка сирот вперемешку с детьми своего окружения. Все они хотели знаний, ведь девятиэтажка стала чем-то вроде МГУ или МГИМО в старом мире. Тем, что ребёнок обучается в каменной крепости, гордились, хвастались и боролись за место в учебном классе. Это было престижно. Это давало будущее.

В-третьих, а может, и во-первых, поправлялся Володя. Ранение его было серьёзнее, чем у Сергея, но организм молодой, справился, хоть и не без помощи современных лекарств. О том, что будет, когда закончатся антибиотики, Сергей старался не думать, и на то что они смогут сами что-то синтезировать, надежд не питал. У них был микробиолог — один из гражданских из второго подъезда. Когда его спросили про пенициллин, он прямо, без обиняков, зарезал их мечты. Теоретически, сказал тот, технология выглядит просто: дать хлебу заплесневеть, выделить сине-зелёную плесень, вырастить её в питательном бульоне. На практике — кошмар.

Нужен правильный штамм — из сотен видов плесени только некоторые производят пенициллин в ощутимых количествах. Просто хлебная плесень может быть бесполезной или даже токсичной. Нужна стерильность — весь процесс, от глиняных плошек до ферментации, должен быть стерильным, иначе вместо пенициллина вырастет что угодно, включая смертельно опасные грибки. В десятом веке это почти недостижимо. Нужна ферментация — жидкий питательный бульон, аэрация, насосы, фильтры. Нужно выделение — пенициллин очень нестабилен, его нужно экстрагировать органическими растворителями при низкой температуре, а холодильников у них нет. И, наконец, дозировка и безопасность: неочищенный бульон содержит кучу токсинов, инъекция вызовет анафилактический шок, а приём внутрь бесполезен — пенициллин разрушается кислотой желудка.

Так что вердикт был неутешительным. Можно попытаться получить несколько доз неочищенного препарата для спасения одного умирающего, но для массового лечения раненых это не годится. Даже в полевых условиях двадцатого века это было сложной задачей. Здесь — почти невозможной.

Так что Сергей понимал — те лекарства что пошли на него, не достанутся кому-то другому, возможно его сыну.

Позже, когда они сидели с Анной вечером на кухне и разговаривали, речь зашла о мироустройстве. Сергей посетовал, что с такой интенсивностью боевых действий нормальный мир они построят очень не скоро, а нормальной жизнью — вообще непонятно, заживут или нет.

— А что для тебя нормальная жизнь? — спросила Анна.

Сергей задумался. Потом сказал:

— Такая, чтобы не переживать за детей. За их будущее.

Анна улыбнулась — мягко, понимающе.

— А там, в том, прошлом, думаешь, нормальная, отличная от этой, жизнь?

Сергей пожал плечами. Анна продолжила:

— Да, за счёт технологий может показаться, что отличная. Но на самом деле — не так. Не совсем так. Люди не меняются, что в десятом веке, что в двадцать первом. Вот что ты можешь сказать про здешних князей? Какие они как люди? Смог бы ты подружиться хоть с кем-то из них?

Сергей задумался, потом ответил:

— Вряд ли.

— А там, там мог бы? С мэром, депутатом?

Тут Сергей ответил уверенно:

— Нет.

— Ну вот ты и ответил на свой вопрос. Все войны развязывают те, кто у кормушек, борясь за эти самые кормушки. Третьего не дано. Да и вообще, если человек реально тянется во власть, значит он дозрел, в нём выгорело всё то, что мы называем совестью. Да, они говорят красивые слова, могут вести за собой народ, но сами по себе они уже не нормальные — власть, и даже просто стремление к ней, кардинально изменили их.

Сергей перебил:

— Но не все же такие?

Анна согласилась.

— Да, не все. Только исключения подтверждают правила, сам же знаешь. Здесь, в этом времени, всё даже честнее в каком-то смысле. Здесь никто не притворяется. Здесь война — это война, а мир — это мир. И те, кто рвётся к власти, не скрывают, зачем они это делают. Это там, в будущем, всё завуалировано красивыми словами про демократию и права человека. А здесь — проще. Здесь всё видно. И поэтому, может быть, даже легче. Потому что знаешь, чего ждать.

Сергей долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом вдруг нахмурился и спросил:

— Но как тогда быть с генералом? Он ведь тоже власть?

Анна покачала головой.

— Нет, Серёж. Он — лидер. Тот, кого выбрали мы сами. Власть и лидерство — это разные понятия, в самой своей сути. Власть берут, лидерство — отдают. Власть держится на страхе и подчинении. Лидерство — на доверии. Генерал не рвался командовать, не расчищал себе место локтями. Его выбрали мы, потому что поняли: он справится. Он не властвует над нами — он ведёт. И пока он чувствует эту грань, пока не переступает её — он остаётся лидером. Как только переступит — станет властью. Со всеми вытекающими.

Сергей снова замолчал, глядя на огонёк свечи. Потом усмехнулся.

— Значит, мы просто строим ту же самую систему, только на тысячу лет раньше?

— Может быть. А может, и нет. Может, у нас получится иначе. Мы же помним, как было там. Может, это нам поможет не повторить ошибок.

— Хотелось бы верить.

А утром пришло известие, что у берегов Херсонеса собирается римский флот. Владимир, чьи дозорные ладьи заметили скопление вражеских вымпелов, очень жаждал получить поддержку от союзников. Гонец, молодой парень с княжеским стягом за спиной, загнал коня и чуть не погиб сам, неся эту весть. Сергей, сидевший на своей балконной табуретке с кружкой пшеничного кофе, услышал новость от Анны и выругался. Что им, неймется, что ли? Только-только разобрались с одной засадой, только-только похоронили пацанов — и вот опять. Римляне словно не знали усталости.

Но, выругавшись, он вдруг поймал себя на мысли, что злость эта какая-то неполная. Что под ней, на самом дне, шевелится что-то похожее на азарт. Он устал. Устал от лежания на диване, от балконной табуретки, от вынужденного безделья. Плечо ещё ныло, рука слушалась плохо, но в целом он чувствовал себя уже вполне боеспособным. Хотелось пожить