Девятиэтажка. Часть 3 - Клим Ветров

Генерал подошёл неслышно. Сергей заметил его, только когда Максимов встал рядом, заслонив собой свет факелов. Он что-то сказал — Сергей не расслышал, только увидел, как шевелятся губы. Генерал понял, кивнул и повторил громче, почти в самое ухо:

— Если бы не твои мальчишки, неизвестно, чем бы всё кончилось. Римлянам как раз той сотни и не хватило, чтобы дойти до пушек. А без пушек итог был бы совсем другой. Ты всё правильно сделал.

Сергей слышал. Слова доходили, хоть и с трудом. Он понимал: генерал прав. Да он и так знал это. Был уверен. Но перед глазами, как приклеенные, стояли хрипящие, захлёбывающиеся собственной кровью парни. Белобрысый, которому пилум пробил горло. Чернявый, рухнувший с разрубленным виском. И Володя, лежащий на боку со стрелой в груди. Он смотрел на генерала и молчал. Да и что тут можно было сказать? Генерал, кажется, понял. Положил руку на здоровое плечо, сжал и пошёл дальше.

Сбор трофеев продолжался всю ночь и всё утро. Римляне готовились основательно — это теперь было видно невооружённым глазом. В уцелевших строениях за частоколом нашли огромные запасы зерна, вяленого мяса, масла, вина. Добротные, на совесть срубленные бараки с деревянными нарами. Кузницу с заготовками для наконечников стрел и пилумов. Склады со стрелами, запасными щитами, мотками тетивы. Всё по уму, всё с римским размахом и расчётом.

Днём, когда последних павших погрузили на лодки, сложив туда же трофеи, остатки городка подожгли. Пламя занялось быстро, с треском пожирая сухое дерево, и чёрный дым столбом поднялся к небу. Сергей смотрел на это с борта плоскодонки набитой трупами. Там дым, тут запах. Лето, жара, дух стоял такой, что спасала только трубка. Он курил, не переставая, — перебивая сладковатую вонь разложения, и пока плыли, скурил все запасы табака, что были с собой.

Когда причалили к девятиэтажке, наверх его почти отнесли. Сил самостоятельно передвигаться не было. Ноги заплетались, перед глазами всё плыло. В квартире Анна, увидев его, ахнула. Молча уложила, разрезала пропитанный кровью рукав, промыла рану и заново перевязала. Потом дала выпить что-то невкусное, горькое, видимо на спирту и травах. Он выпил, и почти мгновенно уснул.

Спал плохо. Нервно. Во сне снова гремели пушки, ревел барабан, выли ракеты. Перед глазами вставали лица убитых пацанов. Из сорока отроков, что пошли с ним в то утро, в живых осталось восемнадцать. Плюс трое пушкарей. Да, девятиэтажников среди погибших не было, но это его мало успокаивало. Потому что эти мальчишки — они уже никогда не вернутся. И он, то и дело просыпаясь в холодном поту, снова и снова видел их лица.

На похороны он не пошёл.

Когда за окном ударили барабаны, призывая проститься с павшими, — Сергей попытался встать, но не смог. Ноги не держали, правая рука онемела от плеча до кончиков пальцев, а рана, ещё вчера казавшаяся терпимой, теперь болела так, что он периодически терял сознание. Мир плыл, стены качались, потолок с микротрещиной дрожал. Не в силах подняться, он рухнул обратно на подушку.

Анна, хлопотавшая на кухне, услышала возню, заглянула, приложила ладонь ко лбу и ничего не сказав, вышла. Через минуту вернулась с кружкой травяного отвара и тряпкой, смоченной в уксусе. Положила компресс на лоб, помогла напиться. Сергей пил, захлёбываясь, и зубы стучали о край кружки. Его колотило. Крупной, неостановимой дрожью, какая бывает, когда организм борется с заразой, попавшей в кровь. Нож римлянина, прежде чем войти в плечо, прошёл через грязь, пот и чужую кровь, и теперь всё это делало своё чёрное дело.

Ему резко стало хуже. Жар усилился, и Сергей начал бредить. Ему казалось, что он снова на поле, что римляне опять идут — мерно, неумолимо, — и он кричал во сне, звал пацанов, выкрикивал команды, которых никто не слышал. Анна не отходила. Меняла компрессы, поила отварами, вливала в рот ложку за ложкой горькую настойку на спирту. Андрей, забежавший на минуту, осмотрел рану, покачал головой и сказал, что задеты связки, возможно, началось заражение и без антибиотиков никак. Он сделал укол, велел Анне продолжать обтирания и ушёл, пообещав зайти позже.

Сергей же то проваливался в темноту, то выныривал. Слышал, как снаружи, у подножия утёса, бьют погребальные барабаны. Доносились голоса, слова прощания. Он знал: там, на берегу, горят костры. Его пацанов, его мальчишек провожают в последний путь. А он лежит здесь, беспомощный, и не может даже встать, чтобы отдать им должное. От этой мысли стало совсем горько. Он закрыл глаза и снова провалился в забытьё.

Глава 9

Абордажа не будет

Так пролежал он почти неделю. В бреду, в горячке, то проваливаясь в темноту, то выныривая на поверхность. Анна почти не отходила. Меняла компрессы, поила с ложки, делала уколы — антибиотики кололи дважды в день, и они, вместе с её упрямством, вытащили его с того света. На пятый день жар спал. На шестой он уже сидел в постели. А на седьмой — вышел на балкон.

Внизу всё жило привычной жизнью. Дымили трубы мастерских, на плацу маршировали бойцы, у причалов покачивались лодки. И кое-что новое: на стапелях, заложенный у самой воды, темнел остов будущего корабля. Судя по размерам — самый маленький, разведчик. Первый из тех, что должны были стать новым флотом.

А новостей было много. Анна рассказывала ему что-то, пока он лежал в бреду, но всё это воспринималось как через мутную призму — искажённо, обрывочно, неинтересно. Теперь же, сидя на табуретке и подставив лицо солнцу, он с удовольствием слушал всё заново. Анна сидела рядом, чинила его рубаху и говорила.

Первое и основное — пленный римский офицер. Тот с которым Сергей дрался на ножах. Он оказался не просто командиром кавалерии. Это был стратиг фемы Климата — военный губернатор всех византийских владений в Крыму. Второй человек после наместника Херсонеса, а по военной линии — и первый. Имперская аристократия в третьем поколении, дальний родственник семьи Фок, лично знакомый с василевсом.

Наученные опытом игры в дипломатию — как старым миром, так уже и здесь, — с ним не церемонились. Иглы под ногти, пакет на голову — зашли как здрасьте. Стратиг держался недолго. Рассказал всё и даже больше чем всё. Под конец даже начал придумывать — лишь бы не пытали. Его слова проверили, перепроверили через других пленных, и картина вырисовывалась безрадостная. Империя готовила большую войну. И то, что случилось под городком, было лишь