Девятиэтажка. Часть 3 - Клим Ветров

Да и морской бой — это совсем не то, что сухопутный. На земле римляне ещё могли что-то противопоставить — те же широкие щиты, конницу, дисциплину. На море же преимущество девятиэтажников было фатальным для противника. Скорость, манёвренность и главное — огневая мощь. Драккары и дромоны Новороссийска были вооружены пушками, которых не имел ни один флот этого времени. Это как на танке против трактора — примерно такое соотношение. Один залп картечью мог смести с палубы половину экипажа, а ядро — пробить борт. Римские корабли, даже самые большие, не были рассчитаны на такой удар.

Поэтому, не дожидаясь, пока его позовут, Сергей поднялся, натянул чистую рубаху, поплевал на торчащие дыбом волосы, и поднялся к генералу.

Максимов не возражал. Поинтересовался только здоровьем — так, для проформы, потому что видел: перед ним стоит не больной, а человек, который уже всё для себя решил. И сказал, что выходят через четыре часа тремя дромонами и парой экспериментальных драккаров, почти без десанта, но с упором на огневую мощь: носовые и кормовые стомиллиметровки, бортовые шестидесятки, вертлюжные пищали и ракетные установки. Дромоны же обычные, несущие и приличное количество бойцов, и максимально вооруженные огнестрелом.

Сергей понимал такую тактику. Драккары быстрее, маневреннее, они должны были первыми ворваться в строй врага, расстрелять самые опасные цели и связать противника боем. Дромоны, более вместительные, но медлительные, подойдут следом, и высадят десант — если дело дойдёт до абордажа. А если нет — добьют уцелевших с дистанции. Всё просто. Всё, как они уже делали не раз.

А то, что ромеев надо окоротить, — тут и речи нет. Надо обязательно. Иначе они, почувствовав слабину, попрут снова. И тогда уже не отобьёшься.

Так что получив от генерала «благословение», Сергей вышел и направился к себе.

Собирался долго. Анна всё переживала, как он со своим плечом — рана ещё не зажила толком, рука слушалась плохо, и каждое резкое движение отдавалось болью. Она не спорила, не уговаривала остаться — понимала, что надо, да и не удержишь его. Он упрямый: если что в голову вбил — не разубедишь. Только вздыхала, глядя, как он затягивает ремни, и молча проверяла, хорошо ли перевязана рана под кольчугой.

Когда всё было готово, он поцеловал её в лоб, задержал губы на секунду дольше обычного, и вышел.

До причала шёл пешком, почти не обращая внимания на окружающее. Все было обычно, привычно, не интересно.

И тут, у самого трапа флагманского дромона, он увидел генерала.

Максимов стоял на корме и смотрел в море.

Сергей подошёл, Максимов повернулся, поймал его удивлённый взгляд и усмехнулся.

— А что, капитан? Я тоже засиделся. Проветрюсь.

Сергей хотел что-то сказать — про возраст, про риск, про то, что генералу нечего делать в морском бою, когда есть Бородин, Дронов и он сам, — но осёкся. В конце концов, Максимов имел право. Он их лидер. Он провёл их через всё. И если старый генерал хотел лично увидеть, как горят римские корабли, — кто мог ему запретить?

Ветер был попутный. Свежий, ровный норд-ост, какие часто дуют в этих краях осенью и зимой, но сейчас, в разгар сезона, он словно специально подгадал для них. Паруса трёх дромонов и двух драккаров надулись тугими, белыми пузырями, и эскадра, разрезая форштевнями воду, помчалась на запад. Расстояние до Херсонеса по морю составляло около двухсот пятидесяти километров. При попутном ветре, дающем скорость в восемь-девять узлов, на переход требовалось около пятнадцати-семнадцати часов чистого хода. Вышли они в полдень, и уже к рассвету следующего дня, когда небо на востоке только начало сереть, впереди показался знакомый берег.

Сергей, успевший подремать прямо на палубе, уже привычно завернувшись в плащ, проснулся от перемены в гуле корабля — паруса заполоскали, меняя галс. Он встал, потрогал плечо — рана ныла, но уже не так сильно, — и поднялся на нос. Там, у самого форштевня, Максимов и Бородин, как два каменных изваяния, замерли, прильнув к биноклям.

— Что видно? — спросил Сергей, подходя.

Бородин, не оборачиваясь, молча протянул ему свой бинокль. Сергей взял, поднёс к глазам, подкрутил резкость. Утренняя дымка ещё стелилась над водой, но видимость уже была хорошей. Он увидел лес мачт. Куча парусов, белых, полосатых, красных — целый город на воде, растянувшийся вдоль берега от самой гавани Херсонеса до мыса. Он начал считать: десяток, два, три… На четвёртом десятке сбился, понимая что это даже не эскадра, а целый флот. Похоже византийцы собрали всё что только можно было найти в этих водах.

— Это что, всё римляне? — спросил он, опуская бинокль.

Генерал кивнул, не оборачиваясь.

— Скорее всего. Наш Севастополь пришли отбивать.

Сергей перевёл взгляд на берег, где над древними стенами Херсонеса развевался княжеский стяг. Город, взятый без единого выстрела, теперь должен был стать полем боя. Он посмотрел на эту армаду, на десятки кораблей, накапливающихся у входа в бухту, и спросил, не дождавшись продолжения:

— И что?

Генерал выпрямился, передал бинокль обратно Бородину, хмыкнул и сунул в рот пустую трубку.

— Ничего. Хрен им, а не город русских моряков. Бородин, спустить флаги, командуй боевую готовность. Играем по плану «Альфа».

На счет флагов Сергей понял, это чтобы не пугать раньше времени, а вот про альфу переспросил:

— Альфа?

Генерал кивнул:

— Ага.

Сергей мысленно посетовал на свою недалекость. Мог бы и догадаться, что без чёткого плана Максимов в море не выйдет. На всякий случай уточнил:

— Альфа — это как?

Ответил Бородин, не отрываясь от бинокля. Голос его прозвучал буднично, словно речь шла о погоде:

— Не как, а кто. Мы — Альфа в этих водах. Акулы. Альфа-самцы, если так понятнее.

Сергей моргнул, переваривая услышанное. Потом махнул биноклем в сторону римского флота, темневшего на горизонте:

— А они?

Генерал вынул изо рта пустую трубку, посмотрел на Сергея и с абсолютно серьёзным лицом, хотя в глазах вовсю плясали смешинки, ответил:

— А они — нет.

Повисла короткая пауза. Сергей перевёл взгляд с генерала на Бородина, потом обратно. Хмыкнул. Напряжение, копившееся с самого утра, вдруг ослабло, отпустило. Он покачал головой и снова поднёс бинокль к глазам.

Биноклей у римлян не было. Их наблюдатели на мачтах полагались на собственные глаза, а глаза в утренней дымке видели плохо. Поэтому заметили они приближающуюся угрозу гораздо позже, чем следовало бы. Когда же заметили — на палубах засуетились, забегали. Начали передавать сигналы рогами и флагами. От общего строя отделились несколько кораблей — пять, нет, уже семь — и начали разворачиваться навстречу. Дозорный