Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

— Здравствуй, сын. Я здесь, слышишь? Твоя мать тебя спасла. Мы оба тебя дождались.

Мальчик снова пискнул и крепче сжал палец. Андрей коснулся губами его лба. По щеке прошла слеза, следом появилась вторая. Никто не отвернулся и не попытался утешить взрослого казака.

— Как назовёшь? — спросил священник.

— Наташа хотела Егором, в честь деда. Пусть будет Егор Андреевич. Сначала мать сама должна назвать его.

Коршунов поднялся и передал ребёнка Устинье, затем крепко взял меня за предплечья. От прежней растерянности в его взгляде почти ничего не осталось.

— Сколько я тебе должен? Назови сумму, коней забирай или дом.

— Сейчас ты должен слушать. Самые опасные дни впереди. Усилится кровотечение, начнётся жар, озноб, спутанность, резкая боль или дурной запах — посылай за мной сразу. У Егора следите за дыханием, цветом кожи, теплом и тем, как он берёт грудь.

Я обещал вернуться через несколько часов, затем утром. В спальне Наталья услышала сопение сына и слабо улыбнулась.

— Андрей плакал? Он всю жизнь говорит, что казаки этого не делают.

— В комнате было темно, я плохо разглядел. Сына он держал крепко.

— Значит, плакал. Спасибо тебе, Борис.

— Поблагодаришь, когда встанешь с постели. Сейчас отдыхай и слушай Устинью.

Во двор я вышел пустым и голодным. Дома оставались яйца, крупа и рыба, однако на готовку не хватало ни времени, ни сил. Пришлось идти в кабак возле торговой площади.

Хозяин увидел кровь на моих рукавах, молча принёс таз, затем поставил воду, хлеб, кашу и баранину. Новость о Коршуновых уже добралась сюда.

— Говорят, ты Наталье живот разрезал и живого младенца достал. Весь город уже шумит.

— Люди в Черкасске бегают быстрее лошадей. Сначала дай поесть, позже обсудим устройство младенцев.

Спор начался у длинного стола возле печи. Пятеро казаков говорили об отряде, отправленном к действующей армии. Худой чернобородый мужчина с перевязанной кистью повышал голос после каждой фразы.

— Четвёртый год наших гонят за тысячи вёрст пруссака рубить. Дон кто прикрывать будет? Петербург людей считает да новые бумаги шлёт.

— Присягу государыне давали, — ответил седой казак. — Война общая. Пруссак сюда не дошёл, потому его бьют там.

— Скоро писаря поставят возле каждого хутора. Землю перемерят, беглых вернут помещикам, нас в полки запишут. Потом станем разрешение спрашивать, когда на коня садиться.

Седой ударил кружкой по столу. Вино выплеснулось на доски.

— Порох откуда берёшь, свинец и жалованье? Из Петербурга. Когда крымцы приходят, государевы крепости держат переправы.

В спор включились соседние столы. Одни вспоминали старые вольности, выборную власть и право принимать беглых. Другие говорили о присяге, жалованье и общей войне. Вино быстро превращало доводы в оскорбления.

— Наши деды без столичных генералов жили, — крикнул молодой казак в синем зипуне. — Дон сам решал, с кем мириться и кого бить.

— Твои деды царское серебро брали. Саблю покажи, на ней государев орёл стоит.

— Орёл на железе холопом меня не делает. Саблю я службой заслужил.

— За такие слова в крепости быстро объяснят, кем ты стал. Караульные долго уговаривать не станут.

Молодой вскочил и перевернул лавку. Его товарищи поднялись следом. Сторонники Петербурга тоже встали, седой положил ладонь на рукоять сабли. Хозяина толкнули к стойке, кто-то отодвинул полу кафтана.

Я перестал есть и оценил расстояние до двери. На поясе висела сабля, которой я владел после одного урока. Если клинки выйдут из ножен, пациентов станет много, а чистого полотна у меня почти не осталось.

— Договорите без железа. Сегодня я уже зашил достаточно людей.

Чернобородый повернулся ко мне. Вино и злость блестели у него в глазах.

— Ты немец, в наши дела не лезь. Лечи животы и радуйся, что тебя на Дону терпят.

— Я радуюсь воде и каше. Ещё хочу доесть мясо без чужой крови в тарелке.

Несколько человек засмеялись, напряжение ослабло. Молодой в синем тут же толкнул седого. Тот ударил его в лицо. Столы сдвинулись, казаки сцепились, в руке одного показался длинный нож.

Я поднялся и отбросил лавку, освобождая место. Саблю оставил в ножнах: в тесной комнате она скорее разрубит соседа или хозяина. Пьяный с ножом уже тянулся к противнику.

Дверь распахнулась. Шестеро вооружённых казаков вошли и разошлись вдоль стен, перекрыв выходы. Последним появился высокий широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Богатый кафтан сидел строго, в правой руке он держал золотой пернач.

Кабак замолчал. Сцепившиеся разошлись, нож опустился. Даже самые пьяные выпрямились. Войскового атамана Степана Даниловича Ефремова я раньше не видел, но и представление ему не потребовалось. Его власть ощущалась в том, как вооружённые люди подчинились ещё до первого слова.

— Нож положи на стол, Григорий. Рукоятью ко мне.

Молодой выполнил приказ. Охранник забрал оружие и встал у его плеча.

— Кто начал драку? Говорите по одному.

Несколько голосов поднялись одновременно. Ефремов чуть приподнял пернач, и все замолчали. Он указал на чернобородого и седого.

— Завтра оба расскажете трезвыми в войсковой канцелярии. Сегодня посидите под караулом и вспомните границу между спором и смутой.

— Степан Данилович, мы о службе говорили, — возразил седой. — Он государыню оскорблял, я за присягу вступился.

— Присягу защищают в походе. Здесь ты защищал свою гордость.

Атаман посмотрел на Григория. Тот побледнел, но головы не опустил.

— Донские вольности кабацким ножом тоже не защищают. У войска есть круг, старшины и атаман. Решил говорить за весь Дон — учись отвечать за собственный язык.

Охрана вывела троих. Никто из товарищей не вмешался. Ефремов дождался тишины и медленно осмотрел зал.

— Причины злиться есть у многих. Одни ждут людей с войны, другие боятся потерять землю, третьи выпили лишнее. Завтра причины останутся, кровь на полу ничего не решит. Кто обнажит оружие против своего, будет отвечать передо мной.

Голос он не повысил. Последние слова подействовали лучше крика. Казаки подняли лавки и начали рассаживаться.

Взгляд атамана остановился на моих окровавленных рукавах и сабле. Этого хватило, чтобы выделить меня среди остальных.

— Ты Борис Сверидов, которого Максим Греков поселил в доме Кругляка? Про тебя сегодня говорит весь город.

— Меня так зовут, Степан Данилович. Я оперировал Наталью Коршунову, поэтому выгляжу хуже собственной репутации.

— Мальчик жив? Коршунов уже прислал человека.

— Мальчик дышит, мать тоже жива. Ближайшие дни покажут, насколько прочна наша победа.

Ефремов коротко кивнул. Андрей Коршунов явно был