Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

— Поехали домой! — крикнул я с улыбкой.

— Поехали! — заорал мехвод.

А потом, снаружи в открытом люке механика-водителя появился Петя.

Я нахмурился, когда увидел его лицо. Он был явно чем-то обеспокоен, орал, размахивал руками и указывал на небо.

— Чего⁈ Чего орешь⁈ — закричал ему мехвод.

Однако я уже стал догадываться, в чем было дело.

— Рама! — крикнул он, когда залез в люк мехвода чуть не по пояс. — Рама в небе! Летит!

Глава 8

Прокричав это, Петя тут же принялся взбираться на надгусеничную полку, чтобы залезть в танк.

Я подался из-под казенника вперед, схватил Сидорыча за плечо.

— Давай с дороги! К лесу! — прокричал я ему прямо в ухо.

— А если увидел⁈ — обернулся он.

— К лесу!

Тем временем Никита уже лез в башню через открытый люк. За ним — Петя.

Я же полез на место командира танка.

Не успел Никита усесться на своем рабочем месте как следует, как Сидорыч уже схватился за рычаги.

Его левая нога с натугой, всем весом вжала в пол упрямую, тугую педаль главного фрикциона. Дизель на секунду сбавил тон, задыхаясь от резко возросшей нагрузки, а правая рука мехвода легла на рычаг коробки переключения передач.

Он дернул ее, но вставить первую сразу не получилось. Тут же подключился Никита, который, едва устроившись на своем месте радиста-пулеметчика, обоими руками вцепился в рычаг.

Вместе они коротким, яростным движением вогнали кулису вперед.

Первая передача встала на место с тяжелым, сочным хрустом каленых шестерен. Коробка передач отозвалась глухим, массивным ударом в днище.

Сидорыч до упора утопил педаль газа и разом бросил фрикцион.

Бабахнуло так, словно в корме взорвался снаряд. Танк резко присел на задние катки. За перегородкой боевого отделения с колоссальным, неодолимым гулом провернулись бортовые редукторы.

Обе ведущие звездочки одновременно, без малейшего перекоса, рванули стальные ленты гусениц.

Металл со страшным, визгливым скрежетом вгрызся в проушины траков. Тридцать тонн каленого железа прыгнули вперед с такой силой, что нас с Петей швырнуло назад, и заряжающий чуть было не ударился затылком о боеукладку. Гусеницы провернулись на катках, сдирая обледенелый слой с дороги и выплевывая из-под кормы каскады мерзлой подмосковной земли, а танк, тяжело заваливаясь носом, уже летел с насыпи прочь от дороги.

Когда танк на полной скорости сорвался с накатанного шоссе, мир внутри тридцатьчетверки сошел с ума.

Нас швырнуло в дикую, рваную качку так, что я немедленно отбил плечо о броню башни.

Подмосковная декабрьская целина только казалась пушистой ватой — под ней скрывался промерзший наст, глубокие скрытые колеи и окаменевшие от мороза кочки.

Танк швыряло из стороны в сторону с такой силой, что удержаться на сиденьях без синяков было невозможно.

Казенник пушки Ф-34 трясло перед нашими с Петей лицами. Жесткое железо танкового нутра било по плечам и коленям, а дизель за спиной орал так, что в голове звенело.

Внезапно Сидорыча засыпало снегом прямо сквозь люк.

Это тяжелый нос танка с размаху врезался в сугроб, поднимая широкий веер белой крошки.

Сидорыч вел машину вслепую. Схватившись за рычаги, он ориентировался лишь по смутным, мелькающим вверху силуэтам сосновых крон.

Каждый раз, когда Т-34 с глухим ударом проваливалась в очередную яму, я стискивал зубы так, что казалось, будто иначе они просто вылетят ко всем чертям.

А потом мы добрались до посадки. Влет в лесополосу ощущался так, как настоящее лобовое столкновение.

Нос тридцатьчетверки с оглушительным треском смял подлесок, в щепки круша молодые березы и вековые сосновые лапы толщиной в руку.

По лобовой броне и башне забарабанил сумасшедший град из веток и обломков стволов — внутри это отозвалось таким грохотом, словно по нам без остановки колотили кузнечными кувалдами.

В следующий миг на корму обрушилась настоящая белая лавина. Сбитый с крон снег сплошным водопадом рухнул через открытые жалюзи прямо на раскаленный, дышащий жаром двигатель.

Всё вокруг мгновенно зашипело. Тесную утробу танка заволокло плотным, удушливым белым паром. Петя закашлялся, судорожно глотая воздух и протирая слезящиеся глаза.

— Глуши! — крикнул я что есть духу и закашлялся.

В шуме двигателя крик мой прозвучал, как едва слышимый, сдавленный шепот.

Я не знал, слышал ли меня Сидорыч или нет. Однако мехвод наш был опытным танкистом. Этого у него не отнять.

Оглушительный рокот дизеля оборвался на полувздохе. И в ту же секунду нас накрыла вакуумная, неестественная, звенящая тишина. Было слышно только, как тяжело и свистяще дышим мы сами, как капает горячий конденсат с потолка башни и как остывает, пощелкивая, металл трансмиссии.

Мы замерли, замуровав себя в железной коробке под слоем наваленных сосновых ветвей. А снаружи, прямо над нашими головами, лениво и тоскливо нарастал прерывистый, завывающий вой двигателей немецкой «Рамы».

— П-приехали… Кхе-кхе… — выдавил Сидорыч со своего места.

Петя поправил танкошлем, зашипел от боли, прокашлялся.

Желтоватый свет бортовых ламп отбрасывал ему под глаза болезненные тени.

— И… И что теперь?..

— А теперь, — проговорил я, прислушиваясь к тишине и гулу немецкого самолета где-то над головой, — а теперь будем ждать.

— А… А если он нас заметил? — тихо, почти шепотом пробормотал Никита.

Сидорыч выматерился, но ничего не ответил связисту.

— Падла… Нас же накроют… — простонал Петя.

— Тише, — бросил я, прислушиваясь к рокоту двигателей «Рамы».

Немецкий корректировщик шумел где-то в небе. И, судя по далекому, почти призрачному гулу, самолет летал где-то над дорогой. Ближе ли, дальше, понять было решительно невозможно.

— Сами себя зарыли! — сплюнул Петя, — хоть хоронить не придется!

— А что еще было делать? — отозвался мехвод, — стоять там и ждать, пока эта падла нас заметит?

— Да хоть что-то!

— Ну вот мы «что-то» и сделали!

— Мы не знаем, заметил он нас или нет, — покачал я головой. Потом глянул на Петю. — Далеко он был?

— Да… Да откуда ж мне знать⁈ — вспылил Петя, но под моим тяжелым взглядом тут же успокоился. Проговорил уже глуше и тише: — километров пять. Может семь. Над лесом шел. Я видал…

— Мог и не заметить, — тихо шепнул радист.

— Мог, — я согласился. — Попробуем пересидеть.

Ну что ж, отчаянная ситуация требовала отчаянных мер. Оставаться на дороге — смерти подобно. Пилот «Рамы» без труда высмотрел бы наш танк посреди белой пустоты, и так бы навел, что первые же