Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

— Слушай, — он заискивающе заглянул мне в глаза, — а давай как-нибудь договоримся, а? Так же ваш? Ваш. Так может…

— Э-э-э, не, — я отмахнулся. — Хочешь порченую машину на нас кинуть? Ну уж нет, уволь.

Я сделал вид, что задумался. Потом протянул:

— Хотя…

— Что, «хотя»? — спросил воентех, чуть в рот мне не заглядывая.

— Хотя машинка эта Сидорычу страсть как дорога. Да? Сидорыч? — обернулся я к подошедшему вместе с остальным экипажем мехводу.

— Да как родное дите! — выдал тот.

Я снова изобразил задумчивость.

— Ну лады. Хороший ты мужик, Василич, — хитровато хмыкнул я воентеху. — Жалко мне тебя. Давай вот как поступим.

— Как? — вздохнул воентех так, будто ему, словно утопающему, спасательный круг кинули.

— А вот так. От танка отрекаешься? — холодно спросил я. — Напишешь в журнале летучки, что просто доставил нам запчасти в поле?

— Отрекусь! — тут же выплюнул воентех. — Все напишу!

— И еще, — продолжил я, украдкой подмигнув экипажу, — едешь в роту и высылаешь нам какой-нибудь буксир. А мы уж тут как-нибудь сами управимся. А, и еще пустячок один — пара траков нам нужна. Найдутся?

Он судорожно закивал.

— Найдутся, еще как найдутся! — Воентех вдруг осекся. — А… А на кой они вам черт, если уж двигатель все?

— Чтобы удобней было буксировать, — мрачно ответил Сидорыч.

— А! Ну да! Понял! Будет все, — он выставил руки в примирительном жесте. — Будет, мужики!

— Ну и отлично, — я улыбнулся. — Тогда командуй своим ребятам. Пускай запчасти тащат. И еще кое-что. Сам понимаешь, нам торчать тут долго, так что придется тебя, милый друг, чуток потрясти.

Я наблюдал за тем, как грузовик летучки исчезал за подъемом белой от снега зимней дороги. Он был уже далеко, уже давно превратился в черную точку. А потом и вовсе исчез, будто его и не было.

— Ха-ха! — подошел Петя. — А лихо ты его! «Отрекусь»! «Все напишу!» — передразнил он воентеха, пытаясь подражать его хриплому голосу. — Вот осел старый! Ишь че удумал? Премию он захотел за наш танк!

— А вот нечего, — Сидорыч прикрутил последний болт на колпаке ленивца. — Нечего добрым людям головы морочить.

Потом он подошел к гусенице. Критически осмотрел натяжение.

— Во! — показал он мне большой палец. — Нормально натянуто!

— Движок совсем остыл, — потер затылок Петя. — Придется греть.

— Хорошо хоть Витя у этого вредного хера, — Сидорыч кивнул в сторону дороги, где исчезла машина летучки, — инструменты выудил. Теперь должны завести.

Заглушенный дизель на подмосковном морозе остывает мгновенно. Полтора часа — и тридцать тонн каленой танковой стали превращаются в ледяной склеп.

Солярка в баках густеет, превращаясь в мутный парафиновый кисель, а моторное масло застывает до состояния оконной замазки.

В моей прошлой жизни мы реанимировали технику мощными тепловыми пушками и предпусковыми подогревателями, а здесь, в сорок первом, у нас был только танковый топор, ведра и собственные руки, уже порядком озябшие от холода.

Пока Петя с Никитой ломал лапник в чаще, мы с Сидорычем накрыли моторно-трансмиссионный отсек брезентом, который выцыганили у техников.

Под днищем машины, прямо под лючками картера, Петя развел два небольших приземистых костра.

Дым неохотно пополз из-под брезента, и я настороженно покосился на серое зимнее небо — если на этот сизый шлейф вернется «Рама», о которой мы помнили, то через пять минут нас раскатает немецкая гаубичная батарея.

Но выбора не было. Танк нужно было прожарить.

Вскоре под брезентовым куполом потеплело, запахло смолой и оттаивающим нигролом.

Самым адским этапом стал водопровод. Воды в системе не было — техники слили ее, когда поняли, что застряли на дороге.

Нам пришлось топить снег в ведрах прямо на костре. Когда закипел первый сорокалитровый чан, Сидорыч полез под танк и открыл нижние сливные краны рубашки охлаждения.

— Давай, Петя, лей! Только плавно, не угробь рубашку! — крикнул я, помогая заряжающему поднять тяжелое, испускающее пар ведро на надгусеничную полку.

Крутой кипяток хлынул в заливную горловину. Внутри замерзшего мотора раздался страшный, утробный треск и шипение. Из открытых люков повалил такой густой белый пар, что мы на пару минут ослепли.

Вода со скрежетом пробивала себе путь сквозь замерзшие трубки, согревая алюминиевый скелет двенадцатицилиндрового В-2, и грязным, остывающим потоком хлестала снизу, под днищем машины.

— Пошла теплая! — донесся снизу приглушенный хрип мехвода. — Закрывай краны! Заполняй систему!

Мы залили мотор доверху, и потом я вместе с Сидорычем полезли внутрь боевого отделения.

В тесной, пахнущей соляркой утробе танка было темно и сыро, как в колодце.

Из ЗИПа мехвод выудил длинную загнутую кочергу — рукоятку ручного проворота вала — и вставил ее в лючок перегородки, зацепляя напрямую за трансмиссию.

— Давай на раз-два… — сказал я, когда мы вместе схватились за рукоять.

Мы уперлись сапогами в снарядные ящики и навалились всем телом. Напряглись, да так, что Сидорыч аж крякнул.

Однако мы все-таки сделали один оборот. Потом второй.

Ручка пошла чуть легче. Было слышно, как в темноте моторного отсека тяжело, с чавканьем расходится по цилиндрам растопленное жидкое масло, а огромные поршни с сухим шорохом скользят по гильзам.

— Живой… — выдохнул Сидорыч, бросая ручку. — Живой, сукин сын! Правильная была моя догадка!

— Молодец, Сидорыч, — хлопнул я его по плечу. — Давай заводить.

Мехвод полез на свое сиденье. Когда устроился там, выжал педаль главного фрикциона до упора, разгружая коробку передач, и положил ладонь на массивный латунный вентиль воздушных баллонов у своих ног. Давление — сто пятьдесят атмосфер.

Наша последняя и единственная попытка. Аккумуляторы-то давно сдохли.

Сидорыч обернулся, посмотрел на меня снизу вверх. Я молча кивнул.

— Пошла родимая! — мехвод с силой крутанул вентиль.

В ту же секунду сжатый воздух с яростным свистом и шипением ворвался прямо в цилиндры, толкая поршни.

Вал крутанулся с бешеным ревом. Дизель сначала тяжело, утробно закашлялся, выплевывая из выхлопных труб хлопья черной сажи и искры, а затем взорвался чистым, победным грохотом.

Танк мелко задрожал всеми своими тридцатью тоннами и ожил. Мы завелись. И снова были в строю.

— Ах-ха-ха-ха-ха! — Сидорыч рассмеялся, как ребенок, а потом заорал мне, стараясь пересилить рык двигателя: —