Танец теней - Гурав Моханти

видеть. – Он вытянул губы, словно собираясь поцеловать воздух. – Пока выжившие йогини кружили вокруг, убивая своих зараженных сестер, я ускользнул с призом, – он указал на голову Ваури, – решив прихватить его в качестве платы за хорошо выполненную работу.

У Дантавакры перехватило горло. Яркое воображение стало его проклятием.

Ужас окончательно сковал его тело, слившись с болью в раненом плече. Только этим можно было объяснить, что, как бы он ни пытался пошевелить ногами, стиснуть зубы, взмахнуть руками, он не мог. Его парализовал ужас. Найди в себе ярость, сказал он себе, найди в себе ярость, и она направит тебя. Подари ему смерть, которой позавидуют лучшие из палачей Ямы.

Но найти эту ярость в своей душе он не мог. Он попытался представить перед собой Ваури, надеясь, что хоть это поможет зародиться гневу, но иногда никакая провокация не помогает преодолеть море горя.

Дантавакра лежал у руля побежденный.

– Я проклинаю тебя! Твое тело пожрут тысячи личинок и ты подохнешь, чувствуя это! – Он так надеялся, что этого будет достаточно, он так надеялся, что его проклятие будет достаточно сильным, чтобы оказаться Осколком. Но если бы это было так, он бы уже не дышал.

– Размеренная жизнь не создает атмана, который нужен, чтобы проклясть Осколками, парнишка. Почему все хорошие фехтовальщики всегда такие идиоты?

Дантавакра пропустил это мимо ушей, впервые осознав, что если его это так задело, то что же чувствовала Вахура?! А она все еще стояла, застыв на месте, опустив глаза и уставившись на затылок своей младшей сестры. Дантавакра открыл рот, но не произнес ни слова, ибо он осознал, что горе на вкус похоже на страх.

 Вахура открыла глаза, но они были слепы. Слепы от проносившихся перед нею видений того, что было, что есть и того, что могло бы быть. Она смутно осознавала, что вот шевелятся чьи-то рты, сплетая ужасные истории о том, что случилось с бедолагой Багром, сошедшим с ума из-за нее, из-за бедных йогинь, которые помогли ей и погибли из-за нее. Она задавалась вопросом, не пала ли в конце концов из-за неуместного доверия к библиотекарше и старая Асшай. Однако ни одна мысль о сестре не могла вырваться из тюрьмы ее разума. Была ли это та самая истерика, о которой она читала? Ощущение было странным. На нее словно обрушивалась бесконечная волна ужаса, прижимая ее тело к земле. И эта волна падала бесконечно, сдирая плоть с ее костей. Почему она не умерла? Прилив был тихим и оглушительным, полным крови и улыбок, распахнутых ртов и безмолвных криков – и все это одновременно.

Она смутно осознавала, что из ее открытого рта капает слюна, попадая прямо на голову сестры, на копну рыжих волос, заплетенных так же, как у нее, – только не в одну косу, а в две, – они лежали поверх повязки, и узелок на ней был совсем не таким, как завязала мать. Вахура даже не поняла, когда ее вырвало. Но даже пустой желудок не принес облегчения.

– Царевна Вахура необычно молчалива сегодня. С вами все в порядке? – Сочащийся злобой голос вернул ее к действительности, спас от погибели море собственных мыслей.

Вахура подняла голову, уставившись на ачарью. Ее глаза блестели битым стеклом ярости. Она раздвинула губы, изобразив мертвую улыбку, и медленно подняла голову Ваури, повернув ее лицом к ачарье.

А затем сняла повязку.

 Мати прикрыла глаза рукой, сама не зная, может ли ладонь защитить от чумы. Лично она не чувствовала никакой разницы. Обычную ярость и дискомфорт беременной женщины, вышвырнутой с летающего корабля. Но глаза ведь не могут посмотреть сами на себя. Откуда ей знать, изменился ли цвет ее глаз? Вдобавок она не могла просто спросить об этом Дантавакру или Вахуру. Эти придурки по-прежнему находились на хранителе ветра, думая, наверное, лишь о том, как спустить эту пакость вниз.

Когда к ней наконец вернулись уносимые потоками боли осколки памяти, она вспомнила, как Тапаса, вцепившись в Мати, швырнул ее вниз и сам рухнул следом – он намеревался использовать ее в качестве щита. Ох, Рыжик! Это все из-за тебя! Мати, конечно, могла затаить обиду на Вахуру за ее безрассудный гамбит, но в глубине души она все-таки ею гордилась. Мати и сама славилась такими демоническими поступками.

Ой! Верно. Ребенок на подходе. Волны схваток все усиливались, и Мати пыталась отвлечься. Все, что она могла себе позволить делать, пока Дантавакра не спасет ее и не доставит к ближайшей йогине. Чтоб я утонула! Ее ждало от двенадцати до двадцати часов такой боли. И где эти служанки, когда они так нужны?

Она попыталась отодвинуться от тела Тапасы. То, что она, вцепившись в него, смогла перевернуть его в воздухе и рухнуть уже на него, удалось ей лишь потому, что она много раз слышала устную автобиографию Дантавакры под гордым названием Жизнь на арене. И честное слово, тысячу раз выслушивать жалобы на Эклаввью стоило того, чтобы она почувствовала, как кости Тапасы хрустнули под ней. Кровавая преисподняя! Мати заразила своим поведением Вахуру, Дантавакра вдохновил Мати. Что вообще тут происходит?

Надеюсь, Данта не поймает Календулу. О, Вахура…

Хранитель ветра дернулся в воздухе, клюнув носом в мачту земного корабля. Она была уверена, что они придумают, как опустить хранителя ветра на землю, но с каждой секундой лед ее уверенности трескался все больше и больше, и наконец он разлетелся вдребезги, когда ее талию нежно обхватили руки в четках.

– Надеюсь, вы не подумали, что мне станет больно от этого небольшого падения царевна, – ухмыльнулся ей на ухо Тапаса.

Мати поняла, что он просто играет с ней. Он мог убить ее уже дюжину раз – а значит, он чего-то хотел; а это означало, что она все еще могла что-то предложить ему.

– Вы убили моего брата, что был моим спутником долгие столетия, – сказал Тапаса, словно отвечая на ее мысли, и внезапно она поняла, почему он тянул время.

Он хотел, чтобы отныне и Мати была с ним навеки.

Несмотря на жар, идущий от полыхающего на палубе пламени, Мати чувствовала лишь холод.

– Ачарья, пожалуйста, позвольте моему ребенку родиться, и тогда вы сможете…

– Итак, – он пропустил ее слова мимо ушей, обнажив украшенный драгоценными камнями кинжал, – в руках у меня прекрасный клинок Астры. Я был уверен, что он единственный в этой части мира, до тех пор, пока я не увидел тот, которым оживили хранителя ветра. Знаете, что особенного в этом кинжале?