Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

Мне лично хочется написать «Трёх поросят» с точки зрения волка. Что-нибудь в этом роде. Автор изначальной сказки безоговорочно держал сторону поросят. Ну а волк, разумеется, на стороне волков и их потомства, и посему скажет: «Кто-то же съест этих поросят – так отчего бы не я?»

П. Р.: И вновь у вас «злой» персонаж, оправдывающий собственные поступки.

Дж. В.: Но он же вовсе не зол, не так ли?

П. Р.: Нет.

Дж. В.: Или всё-таки зол?

П. Р.: Н-ну…

Дж. В.: Вот-вот.

П. Р.: Хорошо, допустим, волк попросту следует повелениям инстинктов. Однако соль сказок в том, что многие из встречающихся в них зверей очеловечены и, становясь антропоморфными, начинают делиться на добрых и злых.

Дж. В.: Вот именно. Что довольно-таки нечестно в отношении тех, кого мы обычно относим к злым.

П. Р.: В «Солнце “Гелиоскопа”» вы обращаетесь к образованным, культурным читателям. Каким вы видите читателя данного типа? Сможете ли его описать?

Дж. В.: О, сложно сказать, крайне сложно. Пожалуй, тут главное – утончённость мышления. А может быть, вы таким же манером описали бы возделанный, ухоженный сад, будь этот сад в какой-то мере способен хотя бы самостоятельно избавляться от сорняков. Скорее всего, такой читатель получил неплохое образование, продолжает улучшать литературный вкус, самостоятельно, исходя из собственных литературных предпочтений, оценивает произведения, рекомендованные окружающими.

П. Р.: Для таких читателей вы и пишете?

Дж. В.: По крайней мере, стараюсь. Я вполне сознаю, что чтение – занятие не публичное. Читают меня, смею надеяться, тысячи тысяч – правду сказать, надеялся я на миллионы, только до миллионов не дотянул, однако прекрасно знаю: каждый из этих читателей будет читать меня в покойном уединении.

П. Р.: Помнится, вы говорили, что многие из читателей на вас всерьёз сердятся.

Дж. В.: О, ещё как!

П. Р.: По каким же причинам?

Дж. В.: О, по самым разным! Больше всего мне до сих пор нравится маленький мальчик, негодовавший из-за меча «Терминус Эст», сломанного в «Мече ликтора». Казалось бы, маленький мальчик не станет читать книг подобного рода, но он оказался изрядно смышлёным, развитым мальчуганом. Писал: «Такой меч замечательный, зачем вам понадобилось его ломать?»

Схожую отповедь я получил от одного химика с Филиппин, ужасно, в самом деле ужасно огорчённого смертью Шилдса в финале «Каслвью», ставшей для него сильнейшим эмоциональным ударом. Он тоже изрядно негодовал и скорбел. Словно потерял друга. Он вправду весьма, весьма сроднился с Уиллом Шилдсом, а в конце Уиллу Шилдсу пришлось биться с Доктором, в действительности оказавшимся своего рода вервольфом, и в бою Шилдс погиб. Погиб, а человек этот огорчился до глубины души. Случается и такое.

Ещё один человек, издававший весьма влиятельный фэнзин, посвящённый рецензиям и обзорам, во всех обзорах моих произведений ругал меня на все корки. Если по сути, ненавистным в моём творчестве для него оказалось отличие от других произведений, от всего, что привык читать он. Это-то обстоятельство его и возмущало, причём возмущало всерьёз. Я написал ему нечто вроде: «На свете есть тысячи книг того самого сорта, который вам требуется – простых, незамысловатых, линейных в сюжетном смысле историй из тех, которые столько раз служили вам предметом исследования. Полки каждого книжного магазина в мире стонут, ломятся под тяжестью подобных книг. Их тонны и тонны. Отчего всё вокруг непременно должно соответствовать этому шаблону?» Он, разумеется, объясниться не пожелал, но со временем мне сделалось ясно: пока на свете существует хоть одна книга, выбивающаяся из общего ряда, он чувствует в ней угрозу. Знает: не все книги привычны, знакомы и утешительны. Есть также эти странные псевдокниги – а ну как выпрыгнут из-за угла, как укусят, как принудят задуматься о вещах, даже в голову доселе не приходивших, пожалеть о возможностях, упущенных тридцать лет тому назад, или ещё о чём-нибудь этаком! Не на шутку встревоженный сим обстоятельством, он негодовал, злился на меня, осмелившегося писать подобное.

П. Р.: Странно… казалось бы, что можно иметь против романов, бросающих вызов как общепринятым нормам, так и читателю?

Дж. В.: Для меня это в то время тоже оказалось весьма неожиданным, однако я убедился: случается и такое, и объяснять людям, что так делать, так мыслить не стоит, бессмысленно. Не подействует. Ни поступки, ни мнения их не изменятся ни на йоту.

П. Р.: Помнится, в одном обзоре «Каслвью» писалось, что обозревательнице поневоле пришлось прерывать чтение, наводить справки по поводу каждой аллюзии, каждой отсылки в тексте, чтоб лучше его понимать… ну, этим, по-моему, время от времени приходится заниматься нам всем. Однако, проделав всё это и, несомненно, значительно расширив собственные познания о легендах и мифах Артурианы, она призналась, что почувствовала себя круглой дурой или обманутой, и вот этого я понять никак не могу. Книга ведь обучает или хотя бы подсказывает, что для лучшего её понимания необходимо расширять кругозор.

Дж. В.: Я не могу понять, с чего бы ей чувствовать себя обманутой. Зачастую обозреватель, столкнувшись с не понравившимся произведением, начинает барахтаться, искать опору, старается выяснить, в чём причина, что, по крайней мере, честно, или выдумывает причину для обвинений в адрес произведения сам, и это уже совершенно бесчестно. Лично я, сталкиваясь с явлениями такого рода – а происходят они довольно-таки регулярно, – возмущаюсь до глубины души.

Некоторое время тому назад в нашей стране подняли невообразимый шум вокруг тоненькой детской книжки о чёрном кролике и кролике белом – о замечательных во всех отношениях кроликах, по ходу дела ставших друзьями. Книжку заклеймили расистской, а подобные аргументы, сами понимаете, как нельзя лучше демонстрируют решимость остаться ею недовольными. А писать настолько хорошо, чтоб угодить тому, кто изначально настроен на недовольство, заранее настроен сказать: знаю, знаю, книга выйдет плохой, бесчестной, полной гадостью… настолько хорошо писать, по-моему, невозможно. Неважно, как хороша, как честна книга – подобной стены автору не прошибить ни за что.

П. Р.: Однако же некоторые из адресованных вам, так сказать, гневных писем, по-своему лестны, если читатель принимает так близко к сердцу гибель полюбившегося персонажа либо меча.

Дж. В.: Один человек то ли из Джорджии, то ли из Алабамы написал мне вот что: «Ваша “Сказка о мальчике по прозванию Лягушонок” [из “Меча ликтора”] содрана с Киплинга. Никто другой этого не заметил, но я сразу