Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

П. Р.: Синтез, лежащий в основе этой и многих других историй из «Книги Нового Солнца», переплетение различных элементов других сказок и мифов – во всём этом очень много от Борхеса. В эссе «Ранний Уэллс» Борхес предполагает, что ранние научно-фантастические романы Уэллса, подобно мифу о Тесее и легенде о Вечном Жиде, со временем, перестав отождествляться с автором, вольются в полноводную реку сказок и басен, на которые опираются, которые воссоздают вновь и вновь все вокруг. По-моему, эта идея весьма интересна и притом превосходно отражена в «Книге Нового Солнца».

Дж. В.: Кто-то когда-то сказал: величайшая честь для поэта – стать безымянным при жизни. Понимаете, если поэта постоянно цитируют, его произведения многим знакомы, все вокруг что-либо да слышали, но большинство знать не знает, кто это написал.

П. Р.: Что лично вы считаете самым важным из усвоенного о литературе на протяжении писательской карьеры?

Дж. В.: Во-первых и в главных: забудь о себе. Прежде всего – история, всё остальное пустяк. Многие, многие писатели только об одном и думают: как он, читатель, воспримет меня, писателя? Все эти мысли нужно вышвырнуть за окно. Вышвырнуть за окно все заботы о том, как воспримут произведение мужья, жёны, матери, дочери, братья, сёстры, друзья и так далее. Штука-то в чём: никому даже в голову не приходит, насколько сложно заставить их всех прочитать написанное. Так что об этом беспокоиться незачем.

Великие писатели боятся наскучить читателю. Писатели начинающие боятся читателя потрясти, и зря. Могу поручиться: Стивен Кинг или Клайв Баркер шокировать читателя не боятся ничуть. Назовите любого достойного автора, какого хотите – никто из них потрясти читателя не боится. Ещё нужно отгородиться надёжной бронёй от надменности издателей. Издатели склонны, во-первых, ставить самих себя неизмеримо выше писателей, а во-вторых, считать читателей недоумками. И то и другое неверно. Издатели – всего-навсего люди, в данный момент оказавшиеся на высоком посту. Наделённые властью, причём вовсе не в силу какого-то изначального превосходства над окружающими. Вы, как писатель, тоже наделены немалой властью, но никакого изначального превосходства нет и у вас. Не говоря уж о какой-либо гениальности. На свете немало людей образованных, умных в той же степени, что и вы, а может, и много умнее. Начинайте с позиций скромности – вот это дорого стоит. Вот только скромность не означает «в писатели я не гожусь». Скромность означает «пишу я настолько плохо, что должен работать как можно тщательнее, иначе в жизни ничего хорошего не напишу».

П. Р.: «Писатели наделены немалой властью»… в каком смысле?

Дж. В.: В смысле власти над письменным словом. Над тем, что мы читаем. Кто там сказал: великий писатель в стране – всё равно что второе правительство? Это, конечно, преувеличение. Гипербола. Однако зерно истины в этом есть, да ещё какое. Написанное писателями в некоторой степени определяет, что общество думает о жизни. В данный момент, в собственном настоящем, они бесцветны, как все вокруг, но в долгосрочной перспективе оказывают огромнейшее влияние на умы. Это меня и тревожит, недаром ведь сказано: «рука, качающая колыбель, правит миром». Конечно, писатели не в состоянии подтолкнуть правительство к объявлению кому-либо войны и так далее и тому подобное, но всё же ответственность на них лежит немалая.

П. Р.: Но ведь в некоторых издательствах наверняка работают или когда-то работали хорошие, знающие редакторы – вот, например, Дэймон Найт?

Дж. В.: Да, так и есть. Отправляя Дэймону Найту «Цок-цок», я разделил текст на две колонки, изобразив в обеих, как выглядит ситуация с точки зрения каждого из персонажей. Опубликовать рассказ в две колонки он возможности не имел и вернул мне рукопись, пометив места, где, на его взгляд, следовало, оставив отступ, дать слово землянину, а где – инопланетянину. Я убил целый вечер, перечитывая рассказ, стараясь улучшить работу Дэймона, и обнаружил, что не могу. Он всё, буквально всё сделал верно. Все отступы, все до единой смены повествователя оказались на своих местах. К концу того вечера я почувствовал, что многому научился, всего-навсего оценивая его труд и понимая, отчего каждая из правок верна, отчего отступ нужен именно здесь и отчего мои старания разбить текст иначе не дают нужного результата. Тут я и осознал, что, в определённом смысле, созрел. Что перерос период ученичества и сделался подмастерьем. Понимаете, в те времена я был не просто относительно малоизвестным писателем, а писателем, абсолютно никому не известным. Несколько позже Дэймон Найт, отвечая на моё письмо, заметил: «Вот уж не думал, что выращу вас из бобового зёрнышка», – поскольку я продолжал писать рассказы и отправлять их ему, и с течением времени они становились всё лучше.

П. Р.: Речь о рассказах для антологий «Orbit», в те времена составлявшихся Дэймоном Найтом?

Дж. В.: Да. «Orbit» – или, скорее, Дэймон Найт, принимавший все решения относительно «Orbit» – стала первым изданием, регулярно покупавшим и публиковавшим мои работы. Правда, то был не первый и даже не второй коммерческий успех. Вторым стал рассказ «Горы как мыши», купленный Фредериком Полом. Но те успехи оказались одноразовыми, а Дэймон Найт покупал около половины получаемых от меня рассказов, и в этом никакое другое издание сравниться с «Orbit», конечно же, не могло. Другие покупали что-либо от случая к случаю. Так редко, что и статистику вести невозможно: процентная доля слишком мала.

П. Р.: «Цок-цок» с самого начала показался мне произведением основополагающим. Там столько основных тем, появляющихся в более поздних произведениях, – и субъективность, и прочие особенности восприятия.

Дж. В.: Возможно. Вполне вероятно, так оно и есть. Инопланетный тролль под мостом, конечно же, не на шутку повредился умом. Он обладает удивительными способностями, он – рудимент дивной цивилизации, и при этом безумен. Последний из сородичей, он отказывается принимать мир как есть, отказывается признавать себя последним из собственной расы, а цивилизацию, построенную собственной расой, погибшей.

П. Р.: В таком случае «Цок-цок» – рассказ довольно ироничный, если вспомнить, как траки, то есть тролль, втолковывает рассказчику-человеку: ваша-де раса «лишена объективности восприятия». Однако сам траки тоже лишён объективности. Все три персонажа – и Гарт, и Карсон, и траки предлагают читателю весьма субъективные интерпретации происходящего.

Дж. В.: Да, да. Разумеется. Собственные недостатки мы всегда видим прекрасно, только не в себе, а в других. Именно