Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

самого разного. В первую очередь преподавателю следует обратить внимание на психологические потребности обучаемых. Многим из них действительно необходимо ободрение, многих нужно избавить от нравственных фобий, убедить, что «лгать» на бумаге в случае надобности вполне допустимо, что подобная «ложь» не причинит никому никакого вреда. Ведь в действительности это вовсе не ложь. Обратившись к нравственному богословию, без труда можно выяснить: ложь есть неправда, высказываемая с намерением обмануть. Следовательно, неправда, высказанная без намерения обмануть, является отнюдь не ложью – скорее сказкой, шуткой и так далее. С нравственной стороны здесь всё чисто, и, мало этого, даже настоящая ложь не всегда есть грех против нравственности, хотя обычно является таковым. Со всем этим преподавателю необходимо разобраться тоже.

Кроме этого, обучаемому нужно показать, или хотя бы постараться показать его сильные и слабые стороны, объяснить, как использовать то, в чём он силён, и как развиваться в тех областях, где он слаб. Нужно ознакомить его с процессом публикации – с коммерческой, если угодно, стороной дела. Таким образом, сделать необходимо многое, очень многое. Но тот, кто желает работать достойно, постарается, постарается не упустить ничего. И в некоторых случаях добьётся кое-какого успеха – чего-либо лучшего тут, пожалуй, сказать невозможно. Проблема в том, что обучающиеся сверх меры ориентируются на критику, и под критикой я имею в виду критику скорее в «уличном», чем в академическом смысле. Твердить: «Это неправильно, так не делайте, это неправильно, так не делайте», – без толку. Конечно, без подобного не обойтись, однако порицания подобного рода следует свести к минимуму. Обучаемый учится писать лучше благодаря не речам о том, что он пишет скверно, а оттого, что его обнадёживают, вдохновляют как можно больше писать. Точно так же начинающему пловцу необходимо внушать желание плавать как можно больше. Не пойдя нынче в бассейн, он не узнает о плавании ничего нового, а если преподаватель подойдёт к делу правильно, обучаемому захочется ходить в бассейн. А если сегодня у него нет возможности туда попасть, он не на шутку расстроится: как же, ведь бассейн пропустить пришлось! И подобный подход необходимо развивать, расширять, пестовать, насколько это возможно.

П. Р.: Как по вашему, литературоведческие исследования помогают начинающему писателю или, напротив, мешают?

Дж. В.: Всё зависит от того, насколько добросовестно они выполнены. В этом-то и вся штука. Хорошая критика помогает, скверная критика мешает. Сама по себе критика не хороша и не плоха, всё дело в том, как ею пользоваться, что, кстати заметить, справедливо и для множества прочих вещей. Многое также зависит от того, как обучаемые освоили анализ текста. Умеют ли они видеть сильные стороны автора, подмечать, что в истории хорошо, понимать, отчего это хорошо и как это сделано, или способны только выискивать недочёты? Если их учат искать изъяны, делу это, по-моему, вот честное слово, не поможет никак… ну, разве что в весьма, весьма невысокой степени. А вот если их учат видеть хорошие, сильные стороны текста, это может оказаться воистину полезным, при условии, что они… ну, скажем так, не зациклены на гениальности произведений, не ждут гениальности от самих себя и, раздосадованные, не бросят писать, не дотянув до собственного представления о гении. Произведения гениальные, за редкими-редкими исключениями, выходят из-под пера автора отнюдь не в числе первых его работ.

П. Р.: Таким образом, писателю в стадии ученичества следует приглядываться к ранним романам и ранним рассказам?

Дж. В.: Нет, просто приглядываться следует не только к самому лучшему из существующего. Обучаемые должны понять: в этих, пусть не особенно запоминающихся, вещах тоже имеется нечто стоящее. Кое-что в них сработано неплохо, и потому их может прочесть с удовольствием великое множество народу.

П. Р.: А ваш собственный опыт преподавания литературного мастерства – на литературных конференциях «Кларион-Восток» и «Кларион-Запад», а после в чикагском Колумбийском колледже? Чему он вас научил?

Дж. В.: Хотя бы тому, что объяснить обучаемым, как нужно писать, довольно просто. С чего и следует начинать. «Вот это хорошо, а вот это плохо; история у вас начинается примерно с середины третьей страницы, прямо отсюда. Первые две страницы и вот эта часть третьей заняты тем, что вы лично обязаны знать, дабы начать историю, но излагать это на бумаге, для читателя, ни к чему», – и так далее и так далее. Всё это предельно просто. Куда сложнее другое: убедить обучающихся в собственной правоте, а ещё лучше – привести их к её самостоятельному осознанию.

Студентам колледжа я рассказал историю о Саймоне. Именем «Саймон» воспользовался, будучи уверен, что этого человека зовут не Саймоном. Порядок на «Кларионе» таков: перед тем, как ехать туда что-либо преподавать, вы получаете работы потенциальных студентов, прилагаемые к заявкам: они-то, главным образом, и определяют, будет ли студент допущен к вашему курсу. Другими словами, люди, занимающиеся отбором и регистрацией, прочли эти работы и подтверждают: да, похоже, у этого человека есть талант, и у этой девушки также, а значит, обоих примем. Затем ты сам читаешь работы студентов, читаешь заявки, и когда я с этим покончил, Саймон показался мне одним из самых перспективных студентов.

Американец, некоторое время живший в Британии, он написал с полдюжины радиопьес, поставленных и выпущенных в эфир Би-би-си. И, кроме этого, написал немало документальной прозы. Было это, кстати заметить, на «Кларион-Запад». Поразительно, но через «Кларион-Восток» Саймон уже прошёл, числился среди выпускников «Кларион-Востока», и я ни на секунду не усомнился, что он станет одним из самых ярких светочей курса, какие могут быть разговоры? Приехал я туда, гляжу: ан нет, не тут-то было. Как выяснилось, в работе Саймон обладал крайне дурной привычкой. Описывать её в подробностях не стану, но суть такова: повествование вдруг останавливалось на полном скаку, на читателя вываливалась куча совершенно неважного либо весьма маловажного материала, и лишь после этого история продолжала двигаться дальше. Узнал я об этом и от инструкторов, преподававших на «Кларионе» до меня, людей вполне компетентных, и другие студенты рассказывали, что его основательно критиковали за эту манеру, но Саймон не изменял ей ни в одном стиле, даже в кратких изложениях. А у каждого из инструкторов стиль преподавания свой. Допустим, некая дама говорит: «Ну, Саймон, по-моему, всему этому здесь вовсе не место». А ещё один человек выражается резче: «Что здесь делает вся эта чушь?» Однако, по сути, все инструкторы говорили одно и то же. Все до единого, включая сюда и меня. Сколько я объяснял ему, сколько раз старался растолковать: рассказывать о персонажах то, что нам