Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

каком-то смысле, тоже история о путешествии, поскольку героине приходится ехать туда, за волками, а после вывезти их на волю. Поначалу у неё складывается впечатление, будто волков нужно будет передать тем, кто займётся их окончательным освобождением, но затем выясняется, что волков следует выпустить на волю самой. Чем история кончится, я знал с самого начала. Прежде чем она началась, героиня уже заботилась о двух скотчтерьерах, принадлежавших семейной паре, отбывшей на отдых в Европу. В финале истории героине надлежало осознать, что заботилась она о псах Господа, заменяя собою Его, и на том сказка, в общем и целом, заканчивалась. Но тут я начал играть с раздумьями, что она будет делать дальше, что могут сказать о случившемся скотчтерьеры, всё ещё остающиеся на её попечении, и так далее. Из этого выросла вторая концовка, вот я обе и соединил. Там есть такой эпизод: встаёт она на колени, в снег, и говорит: «Господи, доверив мне своих собак, пусть всего лишь на день, ты доставил мне великую радость, оказал великую честь, и я буду счастлива позаботиться о них снова, когда только пожелаешь». И тут она понимает, что Господу нужно не только это. Что ей нужно сделать нечто большее. И тогда новое появление псов служит подтверждением, оценкой её чувств, свидетельствует: ещё одно дело сделано, на очереди следующее.

П. Р.: Не возникало ли у вас соблазна в подражание Джону Фаулзу написать что-либо с двумя альтернативными концовками?

Дж. В.: Да, соблазн возникал, но я ему, кажется, так ни разу и не поддался. И от идеи этой мне, говоря откровенно, как-то не по себе. Возможно, когда-нибудь я это сделаю, однако до сих пор ни одного подобного примера за собою не помню. Обычно, видя два возможных пути, я стараюсь пройти обоими, а не говорить читателю в конце: «Ну, а теперь мы, пойдя в эту сторону, придём на ярмарку, а пойдя в ту, к морю». Мне обычно хочется отправиться одновременно и к морю, и на ярмарку.

П. Р.: В «Радостях писательской жизни» из «Замка Выдры» вы проводите черту, причём черту довольно-таки жирную, между литературоведами и романистами. Такое чувство, будто особого уважения к литературоведам вы не испытываете.

Дж. В.: Я всей душой уважаю задачу, которую литературоведам следовало бы решать. Но подавляющее большинство литературоведов – как правило, прекрасно одетых, превосходно оплачиваемых, самоуверенных особ того или иного сорта – считаю жуликами и притворщиками. Вот это обстоятельство мне не нравится очень, поскольку дело, для которого они нужны, которым должны заниматься, чрезвычайно важно. Ну а притворщики, пустышки лишь отравляют колодец, причём колодец, отчаянно необходимый нам всем.

П. Р.: Что же вы считаете их основной задачей? Чем они, по-вашему, должны заниматься?

Дж. В.: Прежде всего, как можно более вдумчиво, с величайшим почтением читать, комментировать, разбирать лучшие образцы английской литературы, по существу, открывая их для людей, затрудняющихся разобраться в них самостоятельно. Однако литературоведы этим не занимаются. Сколько раз я, сидя в аудиториях, слушал литературоведов, этак свысока, менторски, отзывавшихся о Шекспире! Имея перед собой всего Шекспира для чтения и изучения, никто из них не сумел бы дополнить шекспировскую комедию – самую плохонькую из комедий Шекспира – хотя бы одной достойной сценой. Не им, не им бы его поучать…

А что касается обозревателей, особенно обозревателей из фэнов, за ними я отметил, в частности, стойкую привычку иметь дело только с писателями, ныне покойными, поскольку покойник не в состоянии им что-либо возразить. В точности то же самое, кстати, справедливо и для профессоров-литературоведов. Изрекают ужасные вещи, но всякий раз поражаются до глубины души, если писатель отвечает: «Неправда, там этого нет, у меня сказано вовсе не так», – и начинает спор. Каждый из них глубоко убеждён, будто сам он абсолютно вне критики, а с чего бы? С чего? По-моему, их писания – столь же «законный» объект для критики, как и любые другие тексты. Если кто-то пишет критическую статью о романе, по-моему, кто-то другой имеет полное право написать критическую статью и об этой статье.

Есть у меня литературоведческий труд, написанный кем-то из академиков, и этот академик там утверждает, что Пруст так и не разъяснил, отчего Сван женится на Одетте после того, как охладел к ней. Тем, кто знаком с творчеством Пруста, известно, что Одетта – женщина вовсе не строгих правил, женщина низких нравственных качеств. Ей хочется, чтоб Сван женился на ней (а Сван, напомню – весьма состоятельный французский еврей). Безумно влюблённый в неё, Сван отказывается взять её в жены, поскольку прекрасно понимает: женись он на этой женщине, не просто иноверке, но иноверке не слишком приятной в общении, родные наверняка от него отрекутся. Ну а затем, пережив безрассудную страсть к Одетте, он на ней женится. Отчего? Причина – внебрачная дочь, рождённая от него Одеттой. Сван чувствует за собой обязанность «узаконить» дочь, и у Пруста обо всём этом сказано. Сказано!

Однако вот вам, пожалуйста: академик, пишущий книгу о Прусте, этого не заметил. Возможно, не прочёл этих страниц, или уж как там, и не понял, отчего Сван женился на Одетте, и это, по-моему… САМЫЙ СМАК. Ну, вы-то, конечно, скажете: «О да, ничего невозможного: Сван – как раз человек из тех, кто именно так и поступил бы в подобных обстоятельствах». Пруст прав, всё уловил верно. О’кей, по-моему, я в полном праве критиковать этот литературоведческий труд. Пруста давно с нами нет, сам за себя он не вступится, а если Пруст не в состоянии оборониться, мы, ныне живые, просто обязаны заступаться за него в случаях вроде этого, давать отповедь тем, кто предъявляет ему ложные обвинения.

П. Р.: В то время как Пруст скорее показывает, чем объясняет, академик-литературовед жалуется, что ему ничего не объясняют, а показываемого не видит.

Дж. В.: С читателями так происходит сплошь и рядом. Встречаются читатели, не понимающие, что персонаж – врун, только из того, что он изображён постоянно врущим. Писатель ведь не объясняет: такой-то и такой-то, дескать, врун, вот до некоторых читателей и не доходит, что персонаж лжёт. Вот они и недоумевают: отчего это он так говорит? На самом-то деле всё вовсе не так! А он попросту говорит то, что ему выгодно. В этом вся и причина.

П. Р.: Тут мне сама собой вспоминается беседа Севериана с Валерией из «Тени палача», когда Валерия расспрашивает о Башне Мук, где всякий, кто ни попадёт туда, умирает