Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Вот. — говорит он: — держи.

— Ух ты. — паренек разглядывает пачку: — «Тушка». Не «Астра» и даже не «Беломор». Меня Женькой зовут. — он протягивает руку.

— Володя. Это — Никитос.

— Круто, че. Ваши девчонки на озере купались? Какие здоровые… на две головы меня выше.

— Это спортсменки. — вставляет слово Никита: — гарем нашего физрука.

— В смысле гарем? — паренек застывает, не донеся сигарету до рта: — откуда?

— У нашего физрука есть суперспособность, он девок охмуряет. — говорит Никита: — это его девки все.

— Брешешь!

— А вот и не брешу! А еще он Альбину пежит и Ритку-комсорга. И наверное Нарышкину еще вместе с Бариновой. — выдает Никита.

— Не пежит он Нарышкину. — хмурится Володя Лермонтович: — Никитос, а ну-ка слова свои назад забрал!

— Ну хорошо, не пежит он Нарышкину. Но всех остальных — пежит.

— Что и Зинку Ростовцеву тоже?

— А чего ты к Зинке сразу цепляешься?

— Она же тебе нравится, разве нет!

— Да плевал я на нее!

— Огоньку не найдется? — спрашивает паренек, назвавшийся Женькой и Володя лезет в карман за спичками. Находит, открывает коробок, достает спичку и чиркает ею по сернику. Искра, дым и все. Чертыхаясь, выбрасывает ее в сторону, достает еще одну. Снова не зажигается.

— Зеленые головки. Балабановские? — спрашивает паренек Женька.

— У меня нормальные есть. — Никита достает коробок и с одного раза зажигает спичку. Складывает руки «лодочкой», защищая огонек от ветра и протягивает новому знакомому: — на, прикуривай.

— Спасибо. — паренек наклоняется и затягивается. Сдавленно кашляет пару раз и украдкой вытирает покрасневшие глаза.

— Крепкий зараза. Непривычный я к сигаретам. — как будто оправдываясь говорит он: — я больше папиросы курю.

— Ага. — недоверчиво качает головой Никита: — да ты и курить-то не умеешь, вон как кашляешь.

— Умею. — обижается новый знакомый: — еще как умею. Смолю как паровоз. Просто свои папиросы потерял, где-то возле Старого Корпуса. Ходил туда ночью. Один.

— Старый Корпус? Чего это такое?

— А. Вы ж не знаете. — паренек посмотрел на приятелей с плохо скрываемым чувством превосходства и принялся объяснять. Про то, что давным-давно, во время войны еще сюда из Ленинграда эвакуировали блокадных детей. Тогда еще никакого «Орленка» тут не было, а был старый санаторий почти на этом же месте, но чуть дальше в лес. Сейчас от того санатория только один корпус и остался, заброшенный и с выбитыми окнами. Днем-то туда ходить нормально, а вот по ночам… говорят, что среди этих блокадных детей была одна девочка по имени Таня, маленькая и бледная. Тихая и послушная. Только в отличие от других детей, которые радовались тому, что их вывезли из блокадного Ленинграда, эта девочка все время грустила по своим родителям, которые там остались. Ну вот оставили детей в санатории, а потом стали замечать, что дети куда-то пропадать стали. Сперва один мальчик пропал, а потом — другой. Значения этому сильно не придали, потому что беспризорников во время войны тоже хватало, наверное, удрали, чтобы на фронт записаться или домой в Ленинград вернуться. Но когда тетя Зина пропала, повариха, тогда уже забеспокоились. Приехало НКВД с револьверами и в кожаных плащах, стали обыск проводить и в чемоданчике у той девочки нашли серебряное колечко, которое тетя Зина носила. Увезли ту девочку с собой в черной машине и больше никто ее никогда не видел. А после войны выяснилось, что во время блокады никто не мог найти родителей девочки Тани, потому что они умерли. И не от голода или холода, а кто-то им горло во сне перерезал. Но не это самое страшное, а то, что от них почти ничего не осталось, потому что их — съели. И кости обглодали. А на фалангах пальцев ее родителей остались отпечатки маленьких, детских зубов.

— Да что ты брешешь! — не выдерживает Володя Лермонтович: — в блокаду голодно было, но хлеб-то давали всем!

— Пфф… — фыркает новый знакомец: — ничего ты не знаешь. Голод не тетка.

— Советский человек никогда советского человека есть не будет. — убежденно говорит Володя.

— А если капиталиста? — прищуривается новый знакомец: — буржуя какого? Угнетателя рабочих масс? Тогда может?

— Ну…

— И потом девочка была маленькой. Она может и не понимала, что такое «советский человек», но очень хотела есть. И съела. Сперва родителей, что помогло ей продержаться некоторое время, а потом ее эвакуировали, а она тут школьников съела и тетю Зину-повариху. А жила она в том самом Старом Корпусе… говорят тела школьников и тети Зины до сих пор не нашли. Но по ночам слышат оттуда стоны и умоляющие голоса, которые просят вернуть их мясо…

— Тьфу ты! — говорит Никита и отодвигается от нового знакомца: — ты чего баки нам заливаешь? Мне уже один из ваших рассказывал, что там раньше туберкулезный барак был и детей, которые безнадежно больные туда отправляли. И что по ночам они там ходят и просят их вылечить, маму зовут.

— В любом случае в Старый Корпус лучше не ходить. — заключает Женька: — и потом, да, так и есть. Сперва там был туберкулезный санаторий, а во время войны сюда Таню-людоедку привезли.

— Не верю я ни в каких призраков. — говорит Володя и сплевывает сквозь зубы на песок: — нету призраков никаких, чушь это все. Старые бабки придумали, а вы все боитесь. Я вот в это верю. — и он с чувством собственного превосходства вынимает из кармана гранату, чувствуя как ее тяжелый, рубчатый корпус холодит руку.

— Ни хрена себе! — присвистывает паренек с соломенными волосами: — а ну дай позырить!

— Но, но. Руки прочь. — Володя убирает гранату в карман: — видал? Да нам на любого призрака плевать. Разлет осколков до двухсот метров, вот! — конечно же он не собирается говорить новому знакомому что это только муляж с учебно-тренировочным запалом. Пусть впечатлится.

— Ни хрена