Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Я кивнул.

«Понял. Защита — только у стен. Дальше — мы одни».

— Понятно, — ответил я громко. — Вернёмся до рассвета.

Агапит кивнул, недовольно поджав губы, развернулся и пошёл обратно к кельям, бормоча что-то себе под нос про «безумцев» и «Перекат».

Я посмотрел на Красную вешку.

Она стояла метрах в двухстах вниз по течению — чёткая граница. До неё — монастырская вода. За ней — территория Авиновых.

Перекат был дальше. Намного дальше.

На воде Касьяна.

Егорка сидел на носу, молча глядя на вешку, потом на меня.

— Мирон, — сказал он тихо. — А если Касьян нас там увидит?

Я взял вёсла, оттолкнулся от причала.

— Увидит, — ответил я ровно. — Он наверняка выставил дозор. Но пока мы на воде, а не на берегу — он не может нас тронуть физически. — Я посмотрел на Егорку. — Он может кричать. Может грозить. Может пытаться нас напугать. Но схватить — не может. Для этого ему нужны стражники с лодкой. А ночью на Перекате…

Я не договорил.

Егорка понял сам.

Ночью на Перекате выходить на воду — самоубийство. Даже для опытных гребцов. Течение слишком сильное. Камни слишком близко. Одна ошибка — и лодку разнесёт в щепки.

Касьян не рискнёт отправить туда людей ночью.

Но утром…

Утром он будет ждать.

— Тогда нам нужно вернуться до рассвета, — сказал Егорка, глядя на темнеющее небо.

— Да, — согласился я. — До рассвета.

Я грёб дальше — мимо Красной вешки, мимо невидимой границы, на воду Авиновых.

В темноту. К Перекату. Туда, где ревела вода и где, может быть, стояла рыба, которую не видел никто.

Егорка обернулся, посмотрел на удаляющийся монастырский причал — на огоньки келий, на тёмный силуэт Агапита, который всё ещё стоял, глядя нам вслед.

— Монастырь остался позади, — сказал он тихо.

— Да, — ответил я. — Теперь мы одни.

Челн плыл дальше — вниз по течению, в темноту, к рёву воды, который становился всё громче.

Перекат ревел.

Глухо, тяжело, как гигантский зверь. Вода била в скалы, взрывалась белой пеной, кипела в темноте.

Я держал челн на вёслах — поперёк течения, правее основной струи, там, где можно было удержать позицию.

«Зубец» торчал из воды впереди — тёмная масса скалы, похожая на клык. Вода била в него, создавая водоворот и обратное течение.

За «зубцом» — яма. Глубокая. Холодная.

«Там стоит рыба. Я знаю это».

Егорка сидел на носу, вглядываясь в темноту. Лицо напряжённое. Руки сжимали край бредня так сильно, что костяшки побелели.

— Мирон, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Здесь… здесь гибнут люди. Каждый год кто-то тонет на Перекате.

— Знаю, — ответил я спокойно, держа вёсла. — Поэтому мы не пойдём в сам Перекат. Мы будем работать рядом. У «зубца».

Я оглядел берег — высокий гребень, где еще вчера стояли люди Касьяна.

Вгляделся в темноту.

Там, на гребне, еле заметно теплился огонек. Маленькое красное пятнышко в ночи.

«Там… огарок. Нас пасут».

Касьян выставил дозор. Он ждёт, когда мы нарушим его воду. Или оступимся.

Я выдохнул, повернулся к Егорке:

— Тихо. Работаем.

Егорка кивнул, взял край бредня.

Я медленно подвёл челн к краю ямы — туда, где глубина начиналась резко, где дно уходило вниз круто.

— Кидай, — скомандовал я тихо.

Егорка забросил бредень — одним широким движением. Сеть развернулась в воздухе, упала на воду плашмя, начала тонуть.

Грузила потянули её вниз. Поплавки удержали верхний край.

Мы начали тянуть — медленно, равномерно, держа натяжение.

Бредень шёл тяжело. Цеплялся за дно. Я греб с одной стороны, Егорка — с другой, удерживая сеть в натяжке.

Сеть вышла на поверхность.

Я подтянул мотню к борту, заглянул внутрь.

Старый сапог — мокрый, раздувшийся. Горсть мелкой плотвы — штук пять, не больше, ладонь длиной.

Пусто.

Егорка посмотрел на улов, лицо вытянулось:

— Пусто…

Я сжал челюсти.

«Не сходится. Яма здесь. Рыба должна быть здесь. Логика верная. Глубина правильная. Температура воды — то, что нужно. Укрытие от течения — есть».

«Но рыбы нет».

— Ещё раз, — сказал я твёрдо. — Левее. Полкорпуса лодки.

Егорка молча кивнул.

Мы развернули челн, сместились левее, ближе к «зубцу», туда, где течение било сильнее.

Забросили снова.

Тянули.

Сеть шла тяжело, дрожала — как будто в ней что-то билось, что-то тяжёлое, живое.

Егорка напрягся, глаза загорелись:

— Есть!

Я налёг на вёсла, держа позицию, помогая ему тянуть.

Сеть поднималась — медленно, тяжело.

Ещё метр. Ещё полметра.

И вдруг — рывок.

Сеть рванулась в сторону, дёрнулась, провисла.

Пусто.

Сошла.

Егорка выругался тихо, яростно:

— Река мёртвая! Лука был прав! Здесь нет рыбы!

Я смотрел на воду — на чёрную, текучую, непроницаемую поверхность.

Слушал её рёв. Смотрел на пену вокруг «зубца». Чувствовал холод, поднимающийся от глубины.

«Река живая. Мы — слепые».

Глеб-рыболов знал, что рыба здесь. Знал по опыту, по логике, по пониманию того, как ведёт себя хищник в холодной воде.

Тридцать лет опыта говорили: «Здесь. Под термоклином. В яме за обратным течением».

Но знания — недостаточно.

Я не вижу рыбу.

Я только догадываюсь, где она.

Я сжал вёсла так сильно, что дерево заскрипело.

Злость росла внутри — на себя, на реку, на то, что я не могу сделать то, что должен уметь.

«Я видел рыбу. Когда тонул. Золотые ауры в глубине. Чёткие. Яркие. Как карта».

«Почему я не могу увидеть её снова?»

Я смотрел на воду, чувствуя, как злость переходит в ярость.

— Река живая, — повторил я сквозь зубы, глядя в чёрную воду. — Мы — слепые.

Егорка сидел на носу, опустив голову, держась за край лодки.

Молчал.

Не спорил. Не предлагал вернуться.

Просто ждал.

Я смотрел на воду ещё долго — на её текучую, непроницаемую поверхность, скрывающую всё, что под ней.

«Нужно видеть. Как тогда. Как в первый раз».

«Но как?»

Вопрос повис в воздухе.

Без ответа.

Я смотрел на воду.

Чёрную. Текучую. Непроницаемую.

Слушал её рёв, чувствовал холод, поднимающийся от глубины.

«Рыба здесь. Я знаю, что она здесь».

Тридцать лет опыта Глеба. Сотни рыбалок. Десятки турниров. Всё говорило: «Здесь. Под термоклином. В яме за обратным течением».

Логика безупречная.

Расчёты верные.

Но рыбы — нет.

Два заброса. Два провала.

«Почему?»

Злость