Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

– Бедная девочка! – посочувствовал ей Орев.

– На мой взгляд, это, вполне вероятно, куда важнее того, чем ты хотела поделиться со мной изначально.

– Да, только насчет этого мне никаких советов не нужно. Его тоже поймали, и он так храбро держался! Когда эти снова сильничать меня явились, кем только их ни обзывал, на волю вырваться пробовал. Его за это прикладами ружей избили. Меня тоже били, но только руками.

– Их непременно найдут и накажут. Понимаю, тебе это вряд ли поможет, но еще кого-либо, глядишь, и убережет.

Мора кивнула, хотя, сдается мне, не слишком-то меня слушала.

– Пока нас вели в Сольдо и после, когда под замок посадили, он таким славным был… я и подумала: нет, тут как у бабушки, снова и снова выходившей замуж, не получится, а значит, надо вставать, подниматься. Я же себе представляю, как это, когда любовь… те-то меня, наоборот, ненавидели. Что они сделали – какая же это любовь?

– Совершенно верно.

– Словом, начала я в тюрьме для него еду воровать, а он все твердил: не волнуйся, мол, за меня, беги, как только сумеешь. Но я отперла его камеру, а после угнали мы пару коней… только папкиных писем и иглострела назад вернуть не смогли. Во второй раз ехали куда медленнее, куда осторожнее и проскользнули, а там я назвалась дочерью нашего дюко, и Эко сказал то же самое. А я еще завела разговор, как мы в войне победим. Тут они поняли, что нас надо либо поскорей выдать дюко, либо принять нашу сторону. И так и сделали. Карточек нам отсыпали, драгоценностей, дали мечи, иглострелы, новых коней, и на вторую ночь мы вроде как улизнули тишком, нашли место нужное и упросили одного из тамошних святых патре нас поженить. Улыбаешься? Здорово!

– Как же тут не улыбнуться?

– Папка, наверное, разозлится: Эко ведь чужеземец. Хотя кто его знает – может, и нет. Насчет папки не угадаешь.

Я напомнил ей, что Торда тоже чужеземка.

– Нет, чужеземец – то есть не из Грандечитты. Только Грандечитта теперь далеко, где-то там, в небе, и никому из нас больше ее не увидеть. Мы боялись, как бы тот патре не начал расспрашивать насчет всякого, и он вправду начал, только спрашивал совсем не про то, чего мы опасались – ну, скажем, сколько мне лет да где мой отец. Он боялся, что мы не любим друг друга и вместе надолго не останемся. Пришлось уверять его раз за разом: любим, мол, и расставаться не станем… и ведь не станем!

– Хор-рошая девочка!

– Наконец поженил он нас, позвав еще двух патре в свидетели, и все расцеловали невесту, – с улыбкой закончила Мора. – А ночь оказалась совсем не такой, как те разы, вот только, когда я уснула, мне Фава приснилась.

– И сон пришелся тебе не по нраву? – кивнув, уточнил я.

– Нет, нет, наоборот. Будто я снова маленькая, и мы, как всегда, играем – в куклы и все такое, только она не…

– Не ингума.

– В точности. Понимаешь, Инканто, я, когда познакомилась с ней, думала, она – обычная девчонка, как я, а во сне она вправду обычной девчонкой стала. Я еще удивлялась: как могла за ингуму ее принимать? На следующую ночь – опять тот же сон. И на следующую. Не то чтоб мы всякий раз занимались одним и тем же да говорили одно и то же – просто играли с ней, с Фавой, каждую ночь. Другие сны мне тоже снились, но один, об играх с Фавой, обязательно повторялся. Нет, вроде бы все славно, чудесно… только, сдается мне, что-то тут не так.

– А по-моему, все замечательно.

– А вдруг тут опасность какая-то?

– Сомневаюсь, – ответил я. – Сомневаюсь и даже завидую. Как мне хотелось бы самому вновь становиться маленьким хотя бы во сне… Многое бы за это отдал – было бы что отдавать!

Мора с задумчивым видом кивнула.

– Не хочешь ли ты, чтоб я прекратил эти сны? Если хочешь, возможно, сумею, но должен сразу, сейчас же предупредить: затоскуешь по ним – возобновить их уже не удастся. Успешно прекратив их, я прекращу их навеки, понимаешь?

На это Мора ответила новым серьезным, задумчивым кивком.

– Поразмысли как следует, но решать придется немедля: я ведь надолго здесь не задержусь. О нет, – добавил я, заметив, как она изменилась в лице, – умирать я не собираюсь. По крайней мере, боги пока не предрекали мне близкой смерти, а ведь с одной из богинь я разговариваю во сне почти всякий раз, как усну. Дело лишь вот в чем: раз уж война окончена или близка к завершению, я отправлюсь домой. И еще должен предупредить: когда-нибудь твои сны могут прекратиться сами собой.

Мора, выпрямившись, расправила плечи.

– Если они, по-твоему, не опасны, пусть лучше снятся как можно дольше.

– Хор-рошая девочка!

– По-моему, решение весьма разумное. Детство твое кончилось очень быстро, да и самой тебе, знаю, не терпится с ним распрощаться. Рад видеть, что Иносущий, чья мудрость превыше и моей, и твоей, нашел возможность продлить его…

Умолкнув, я запустил пальцы в бороду.

– Что с тобой? – заволновалась Мора.

– Тебе ведь нравилась Фава, верно? Даже после того, как ты узнала, кто она такова?

– Ну да, – кивнув, подтвердила Мора. – У меня же, кроме нее, подруг не было вовсе. Но даже если б и появились, хоть целых две дюжины, она все равно осталась бы самой лучшей.

– Увы, больше ты ее, иначе как во сне, не увидишь.

– Она погибла? Но это же не ты ее убил, Инканто? Не ты?

– Нет. Я старался спасти ее, но не сумел.

Мора взъерошила пятерней короткие темные волосы.

– Это… просто с ума сойти! А я только вчера ночью с ней в куклы играла…

Я кивнул.

– Но ведь играла? Взаправду?

– Думаю, да. Видишь ли, Мора, смерть не властна над личностью… над внутренней ипостасью. Фава, как нам с тобою известно, была ингумой, но внутренняя, духовная ее ипостась – нет, о чем также знаем мы оба. Когда ты – увы, все мы смертны – в свое время умрешь, от тебя тоже останется лишь эта, внутренняя ипостась, и никаких иных… или, выражаясь слегка точнее, твоя внутренняя ипостась останется единственной «тобой», существующей где бы то ни было.

– И значит, надо бы эту внутренняя ипостась… как бы тут выразиться… в порядке держать? Чтобы самой не стыдно было за ту, кто внутри?

– Именно, Мора. Именно. На