Дикое поле - Ник Тарасов

В глазах Захара вспыхнул злой огонёк. Это мне и было нужно. Злость — топливо. Пока он злится, он не сдаётся. Он шагнул вперёд, разворачивая корпус. Левая нога — упор, правое плечо идёт вперёд, вкладывая в тычок вес всего тела.

Хр-рясь!

Стальной клинок вошёл в солому глубоко, с влажным хрустом разрывая плотную ткань. Удар был не тем неуклюжим тычком, что раньше. Это был выпад кобры. Короткий, резкий, смертоносный.

— Вот! — я подошёл ближе, ткнув пальцем в место удара. — Видишь разницу? Ты не рукой бьёшь. Рука у тебя теперь — просто направляющая. Бьёт спина, бьют ноги, бьёт инерция. Твой клинок — это таран. Ему не нужен замах. Ему нужен вектор.

Захар выдернул лезвие, тяжело дыша. Он посмотрел на свою «новую руку» с каким-то странным выражением — смесью ненависти и благоговения. Кожаная гильза в имитации активного боя быстро натёрла ему культю до кровавых мозолей, но он, сцепив зубы, терпел, пока кожа не задубела, превратившись в подобие копыта.

— Семён… — он сел прямо на землю, не выпуская оружия. — А если он… если он увернётся? Григорий быстрый, вёрткий. Я помню, какой он в бою. Как муха — хрен прихлопнешь.

Я присел рядом, доставая флягу с кипячёной водой. Сделал глоток, протянул ему.

— Если он увернётся от правой, у тебя есть левая. Мы же учили. Левая — для защиты, для захвата, для грязной игры. Твой протез — это не просто шило. Это ещё и щит. Стальная чашка выдержит удар деревяхи. Подставь её — и оружие врага соскользнёт. А пока он будет терять равновесие — ты его достанешь.

Захар жадно пил, вода текла по подбородку, смывая грязь.

— «Протез»… — повторил он незнакомое слово. — Чудно говоришь. Но штука крепкая. Я вчера об угол задел случайно — сруб затрещал, а ей хоть бы что.

Мы сидели в тени конюшни, пользуясь кратким перерывом. Солнце пекло нещадно, где-то лениво брехали собаки, слышался стук молота из кузницы дядьки Ерофея. Идиллия, если забыть, что на кону стоит моя шкура, его жизнь и всё моё состояние, нажитое непосильным трудом на поле боя.

— Скажи, Захар, — я решил сменить тему, чтобы дать его мозгу передышку, пока тело отдыхает. Вопрос этот крутился у меня на языке давно. — Ты ведь знаешь Григория дольше меня. Откуда в нём столько… гнили?

Захар опустил флягу, вытирая губы тыльной стороной левой руки. Его лицо помрачнело. Видно было, что тема ему неприятна, но не ответить мне он не мог.

— Гниль… — протянул он задумчиво. — Знаешь, Семён, он ведь не всегда такой был. Собачий он сын сейчас, это верно. Но раньше… зим этак семь тому назад, когда мы ещё на пограничье стояли… нормальный был казак. Смелый, надёжный.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Да ладно? Тот, кто исподтишка своих гнобит, смелым был?

— Был, — кивнул Захар, глядя куда-то вдаль, сквозь частокол. — Помогал он. Делился последним сухарём. К нему прислушивались тогда, даже те, кто был старше. Весёлый был, на балалайке тренькал, байки травил, народ собирал вокруг.

Картинка не складывалась. Тот скользкий, завистливый интриган, которого я знал, и этот «рубаха-парень» из воспоминаний Захара — это были два разных человека. Я привык в своей прошлой жизни видеть, как людей портит власть или деньги. Но тут явно было что-то другое. Да и власти у него не было.

— И что случилось? — спросил я. — Бабу с кем-то не поделил и озлобился на весь мир?

— Хуже, — Захар постучал пальцем по своей битой голове. — Голову ему отбили. Крепко так. Была стычка с черкесами в ущелье. Налетели они, как коршуны. Григорий тогда десятника собой прикрыл, дурень. Получил сильно булавой по шлему. Шлем-то выдержал, не раскололся, а вот внутри…

Захар помолчал, словно вспоминая тот день.

— Мы думали — всё, помер Гришка. Кровь из ушей шла, из носа. Лежал пластом недель пять, не вставал. Бредил страшно, выл, никого не узнавал. Коновал наш прежний, ещё до Прохора который был, говорил — мозги, мол, стряслись, душа от тела отстала.

— Сотрясение тяжёлое, — констатировал я медицинский факт, буркнув тихо. — Или, возможно, небольшая субдуральная гематома, которая со временем ушла…

— Продолжай.

— Телом он выкарабкался, — вздохнул Захар. — Встал, ходить начал, саблю держать. Но как подменили человека. Глаза другие стали. Злые, колючие. И упрямство в нём проснулось, да такое… дурное. Раньше договориться можно было, а теперь — как вобьёт себе в башку чего, хоть кол на ней теши. Скажут ему: «Гриша, небо синее», а он упрётся рогом: «Нет, зелёное!». И ведь до драки будет спорить, до пены у рта.

— Органические изменения личности, — пробормотал я себе под нос. — Лобные доли пострадали, скорее всего. Критика снижена, агрессия повышена, ригидность мышления.

— Чего? — не понял Захар.

— Говорю, болезнь это, брат. Голова — штука тёмная. Если там что-то сдвинулось, обратно уже не вправишь.

— Вот и я говорю, — кивнул Захар. — С того раза он и начал на власть заглядываться. Всё ему казалось, что его обделяют, что его заслуг не помнят. Десятником стать хотел — спать не мог, так мечтал. А тут батя наш, прежний, царствие ему небесное, другого поставил в его десятке. Потому что видел: дурной Гришка стал, людей зазря положит ради своей правоты. Вот он и озлобился. Время шло… А теперь ты появился. Тихона Петровича спас, сам поднялся, меня вон… вытаскиваешь. Для него ты теперь — как кость в глотке. Ты занял место, которое он себе нарисовал в своей больной башке.

Захар повернулся ко мне, и его взгляд стал серьёзным, предостерегающим.

— Осторожнее с ним, Семён. Он не просто завидует. Он… он не в себе. Подлым стал, хитрым на гадости. В открытую на тебя не попрёт, побоится теперь, после навоза-то. А вот со спины удар нанести, или яду подсыпать, или в бою подставить — это запросто. Не человек он больше. Порченый.

Я слушал его и понимал, что моя комплексная оценка Григория была неполной. Я считал его обычным офисным карьеристом в декорациях XVII века, токсичным конкурентом. А передо мной — органик после ЧМТ. С такими нельзя договориться, их нельзя купить или запугать