Дикое поле - Ник Тарасов

— Спасибо, что предупредил, — я поднялся, отряхивая штаны. — Значит, будем учитывать. Психа в расчёт не брали, а зря. Но знаешь, Захар… Психи предсказуемы в своём безумии. Он сейчас уверен, что ты слаб. Что ты выйдешь на бой, и он тебя одной левой уложит.

Я протянул ему руку, помогая встать.

— И мы эту уверенность поддержим. Пусть думает, что мы тут дурью маемся. Что я тебя просто утешаю своими «погремушками». А когда выйдешь в круг…

— … я ему небо в овчинку покажу, — закончил Захар, и его ухмылка стала по-настоящему пугающей.

— Именно. А теперь — в стойку! Левый уклон, нырок, удар снизу! Пошёл!

И мы снова вернулись в ад. Только теперь в этом аду стало чуть светлее — мы начали понимать друг друга без слов. Захар рассказал мне также и о своей семье, которую потерял во время раннего набега — жена и двое детишек сгорели в хате, когда татары подожгли хутор. Он тогда был в дозоре, вернулся на пепелище. С тех пор и искал смерти, лез в самое пекло. А потеря руки стала для него финальной точкой, знаком, что пора уходить.

— Я думал, Бог меня наказал, — говорил он в перерывах, глядя на огонь костра. — Что не сберёг я их. А ты… ты мне сказал тогда про ставки. Про то, что я нужен. И я подумал: может, не наказание это? Может, испытание? Чтобы я стал злее, сильнее… Чтобы других таких же, как мои малые, защитить мог.

Я молчал, глядя на него. Этот грубый, простецкий казак с изуродованной судьбой и телом вдруг начал открываться с такой стороны, что мне, циничному продавцу бытовой техники из 2020-х, становилось не по себе. Я создавал «боевую единицу», «киборга» для своих целей, а получил… реального брата? Человека, который увидел во мне не просто командира, а наставника, подарившего ему второй шанс.

Его преданность стала «пугающей», образно говоря. Он спал всегда где-то поблизости, свернувшись калачиком на дерюге, и чутко вздрагивал от каждого шороха. Проверял мою еду, прежде чем я начну есть. Рычал на любого, кто косо смотрел в мою сторону.

Протез стал частью его тела. Грубая кожа, сталь, ремни — всё это срослось с ним. Он научился пользоваться им в быту: придерживал хлеб, поправлял поленья в костре, даже чесал спину. Но главное преображение случалось на тренировках. Он превращался в машину. Его стиль боя был уродливым, ломаным, «неправильным» по всем канонам фехтования, но он был эффективным.

— Ещё! — орал я, когда солнце уже садилось. — Ты устал? Мне плевать! Врагу плевать! Ты должен быть быстрее!

И он работал. Работал до звона в ушах и чёрных пятен в глазах.

Месяц пролетел, как один день сурка. Внезапного набега или похода не произошло — значит, всё по плану. Напряжение в остроге росло. Ставки делались уже открыто. Большинство ставило на Григория, считая меня сумасшедшим, а Захара — смертником. Мой авторитет висел на волоске. Если мы проиграем — меня сожрут. Если выиграем — я стану идолом пуще прежнего.

Ночь перед боем. Я и Захар сидели в лекарской избе, проверяя крепления на протезе Захара в сотый раз. Кожаная гильза пропиталась потом и жиром, которым я каждый день смазывал кожу — стала тёмной, почти чёрной.

— Нервничаешь? — спросил я, затягивая ремешок.

Он посмотрел на свою «руку».

— Нет, батя. Спокоен я. Пусто внутри. Только одно знаю: либо я его, либо он меня. Третьего не дано.

Я похлопал его по левому плечу.

— Третьего и не надо. Только помни, что я говорил про его голову. Он псих, но он хитрый псих. Гришка пойдёт грязно. Будет провоцировать, будет бить в больные места, словами прежде всего. Не слушай. У тебя нет ушей. У тебя есть только цель. Видишь цель — бьёшь.

— Я помню.

— И ещё, — я замялся, подбирая слова. — Завтра ты выходишь не только за себя. И не только за мои деньги. Ты выходишь, чтобы показать всем этим… — я кивнул в сторону окна, за которым спал острог, — что человека нельзя списать, пока он сам не решил сдаться. Ты — пример. Ты — надежда, не просри её.

Захар коротко кивнул.

— Ладно, спи. Предстоит ответственный день, решающий судьбы.

Я задул лучину, но сон не шёл. В темноте я слышал ровное дыхание Захара, и передо мной стояло лицо Григория. Того самого, с «отбитой головой». Я понимал, что завтра на кругу будет будет столкновение двух миров. Мира старого, злобного, застрявшего в своих травмах, и моего нового, беспощадно эффективного мира, где даже из осколков можно собрать разящий клинок.

Я верил, и не безосновательно, что моя «инженерия» окажется крепче его безумия.

* * *

Утро того дня, когда должна была решиться судьба Захара, моих инвестиций и, чего греха таить, моей собственной репутации, началось только не с привычного горна или петушиного крика, а с тяжелого, утробного гула земли.

Спросонья я дёрнулся к дубинке, решив, что татары вернулись за реваншем, но Захар, уже сидевший у входа и точивший свой «коготь» оселком для будущих сражений, даже не обернулся.

— Обоз идёт, — буркнул он, не прекращая ритмичного «швик-швик» камнем по металлу. — Маркитанты. Торгаши.

Я выдохнул, прогоняя остатки сна и боевой взвинченности. Логистика. Кровь войны. Если приехали торговцы, значит, жизнь продолжается, и рынок функционирует.

Выйдя на крыльцо, я потянулся до хруста в позвонках и сощурился от яркого солнца. Ворота острога были распахнуты настежь, и в них, поднимая клубы золотистой пыли, втягивалась пёстрая, шумная лента повозок. Скрипели несмазанные колёса, ржали кони, ругались возницы, мычали волы.

Это был хаос, но хаос управляемый, коммерческий. Запахло не привычными кровью и гноем, а чем-то забытым: свежей сдобой, пряностями, дешёвым благовониями и конским потом.

Я вышел к ним, лавируя между телегами у ворот снаружи. Острог ожил. Казаки, истосковавшиеся по женскому вниманию и новым вещам, высыпали из куреней, как муравьи на сахар.

И тут я увидел её.

Она сидела на облучке высокой, крытой расписной рогожей повозки, держа вожжи так небрежно и уверенно, словно управляла не парой тяжеловозов, а игрушечной колесницей.

Ей было года двадцать четыре, может, двадцать пять — самый расцвет женской силы, когда девичья угловатость уже