Рассказы 40. Край забытых дорог - Андрей Дёмин

Уже больше года назад, после уборки последнего урожая в долине, уехал и последний постоялец её гостиницы – юный Альтор, виконт танберрийский. Он, младший внук и единственный прямой наследник графа, был настолько пьян, что с трудом держался в седле, и его огромная свита чувствовала себя немногим лучше. Всего через две недели сын старой Нэн починил сломанные кровати, столы и лавки, вырезал новые деревянные миски и кружки взамен расколоченных в дикой попойке – даже украсил узором, – но больше некому было ими восхититься. Сама она до недавнего времени каждое утро взбивала тюфяки и раз в месяц велела невестке перестирывать все скатерти, пускай никем со времени последний стирки и не тронутые… По всему выходило, что дурное слово знатного сопляка, обиженного вежливой просьбой уехать, – при том что он даже не заплатил за погром, который устроил со своей свитой! – перевесило все добрые слова простого люда, который она приютила за одиннадцать лет.

Понимая, что после этой некрасивой истории с виконтом доброе имя её заведения запятнано, на когда-то оживлённый, а ныне пустой тракт, рассекающий долину с востока на запад, она уже и не смотрела. Не ждала больше тех, кто ехал бы из Имтуна в Танберр или обратно и мог бы остановиться у неё. Не сомневалась, что граф по просьбе своего драгоценного Альтора сделал какую-то подлость в отместку именно ей, пожилой хозяйке скромной гостиницы. Может, даже велел слугам пустить слух, что еда здесь на вкус как помои, а крыша протекает… «Все теперь ездят северной дорогой, пускай та гораздо длиннее, – с горечью думала она. – И встают на ночлег в каком-нибудь новом, только построенном постоялом дворе с большой таверной».

Старая Нэн тяжело села за стол, накрытый на одного, и, сжав в узловатых пальцах черенок деревянной ложки, принялась за жидкую похлёбку. Кусок хлеба, что полагался к этой нехитрой трапезе, она давно велела себе не подавать, а поберечь муку для пахарей, если те вдруг объявятся.

В краткие моменты отчаяния старая Нэн ловила себя на мысли, что даже рада отсутствию постояльцев, ведь кормить их было нечем: свита юного Альтора съела и выпила всё подчистую, и с того времени её погреб, обычно забитый доверху нехитрой, но разнообразной снедью, пустовал. У заезжего торговца, – единственного, кто за весь год остановился у порога гостиницы старой Нэн, – удалось достать только самое необходимое, и то – пришлось бросаться под колёса, чтобы заставить его натянуть вожжи. Торопился, будто за ним черти гнались… Отказался не то что зайти выпить вина, а даже напоить лошадей колодезной водой, хотя старая Нэн вместо денег просила только поболтать с ней минутку о делах за пределами долины.

В мутное окно у её стола заглядывали звёзды и узкий полумесяц, который наливался серебром на тёмно-синем, будто шёлковом, небе. Окончательно замёрзнув в нетопленом обеденном зале, старая Нэн клевала носом над недоеденным ужином. Так бы она и уснула – сын потом отнёс бы её в комнату, как делал не раз, – но со двора хрипло завыла собака. Дряхлый охотничий пёс, давно потерявший нюх, спал почти всё время и голос подавал совсем уж редко…

«Чужие, значит, – сквозь сон пробормотала старая Нэн. И тут же вскочила на ноги, едва не опрокинув миску с похлёбкой. – Чужие?!» Она выбежала на улицу, озираясь по сторонам, и разглядела вдалеке огонёк, который приближался с запада. Дробь копыт по меньшей мере трёх лошадей разносилась по всей долине.

Старая Нэн взлетела по ступеням обратно в дом. Что было сил, она крикнула в темноту: «Гости на пороге! Затопить и согреть ужин, быстро!», а сама трясущейся рукой стала зажигать все свечи, какие были в доме, – иначе с тракта могло показаться, что гостиница закрыта. Некоторые из них падали на пол, не желая держаться в подсвечниках. С трудом подбирая их, старая Нэн всё отмахивалась от своих растрёпанных волос… И тут же с ужасом поняв, в каком она виде, кинула свечи обратно в сундук и поторопилась к себе в комнату, где сменила платье, повязала волосы белым платком и надела лучшие бусы, что нашлись в шкатулке.

Снова выйдя в обеденный зал, где в очаге уже весело трещал огонь, а над ним грелся котёл с оставшейся от ужина похлёбкой, старая Нэн крикнула в спину невестке, уходящей на кухню: «Вина неси, быстрее!». Тучная женщина с глупыми глазами обернулась и, не изменившись в лице, кивнула и скрылась за дверью. Старая Нэн в который раз за десяток лет скрипнула зубами, мысленно жалея, что спрятала её тогда от пьяных солдат юного Альтора – уж они бы её расшевелили наконец!..

Надрывный лай со двора иногда прерывался, и в эти краткие моменты ночной тишины топот и храп подгоняемых лошадей слышались даже из дома. «Слишком гонят, – со страхом подумала она. – Неужто проедут мимо?» И, схватив зажжённый фонарь, поспешила на крыльцо.

И вовремя: завидев её, всадник в чёрном плаще осадил перед домом так резко, что его великолепный серый в яблоках конь встал на дыбы. За ним остановились ещё две лошади: грязно-белый тяжеловоз, который с трудом выдерживал такой бешеный темп, и вороная, почти не уступавшая в стати коню в яблоках – она шла легко, будто плыла по воздуху. На ней, вцепившись в поводья одной рукой, а второй держа фонарь, сидел стриженный под горшок монах лет восемнадцати, одетый в тёмно-серую рясу. На секунду задумавшись о том, что всадникам следовало бы поменяться местами, чтобы одежда перекликалась с мастью лошадей, старая Нэн вдруг поняла, что молчание затянулось. И, стараясь перекричать заходящегося лаем пса, поприветствовала путников:

– Доброй ночи, уважаемые! Может, хотите остановиться на ночлег?

Они не проронили ни слова – только монах бросил быстрый взгляд на второго всадника. Тот же, не отрываясь, смотрел на старую Нэн, которая не сдавалась:

– Ночи-то теперь холодные, а лошадка ваша белая совсем выбилась из сил. Я прошу только полгульдена за чистую постель и горячий ужин, стало быть, всего один за двоих!

Спустя несколько тревожных мгновений раздался звонкий, ласковый голос молодого монаха, которым только и петь церковные гимны:

– Доброй ночи, хозяюшка. Мы издалека. Направляемся в Танберр и до сей минуты поспать и не надеялись, потому что не знали, что в долине кто-то живёт.

– Да как же?! – возмутилась она. – Уже одиннадцать лет я сторожу тракт в обе стороны как пугало огородное, все глаза на него высмотрела… Ирис, да