Древо Миров братьев Камковых. Том 1. Пробуждение. - Денис Игоревич Камков

растворяясь на молекулы, на атомы, на кварки. Одновременно с этим он чувствовал, что стихия огня и земной тверди ему не чужда и даже скорее наоборот, он любит, а точнее любил, и кажется, раньше даже был искусен в управлении этими стихиями. А иногда он вдруг видел себя во главе бесчисленных армий, в страшных битвах, простирающихся от горизонта до горизонта, а над всем этим он видел высокую чёрную башню, которая, как ему сейчас казалось – была его домом и сердцем всех его планов.

– Запомни, – твердил ему тот, кто всегда стоял выше него. Он всегда говорил с ним словно с небес или даже с бескрайнего пространства между мирами:

– У каждого есть своя чёрная башня, она была, есть и будет всегда, во всех мирах и временах, потому что без неё ничего не могло бы быть так – как есть сейчас, как было до этого и как будет после.

В его видениях к нему приходили и более мирные образы, которые странным образом успокаивали его и настраивали на то, что даже сейчас, казалось бы, в почти безвыходном положении, он все равно сможет что-то придумать, что-то сделать, что-то предпринять. Эти образы уносили его в места, где он работал с металлом и огнем, в сотни разных кузниц, в тысячи прожитых им лет, сливаясь в один образ. В этих видениях он смотрел на себя сверху, и почти всегда в них он работал один. Он вспоминал как наслаждался ярким чувством, тем чувством, которое испытывает истинный мастер, когда в его руках рождается удивительной красоты и мощи украшения и артефакты, доспехи и оружие, механизмы и устройства. Эти видения сейчас для него были просто бесценны.

Он не знал и не мог узнать, сколько времени он проводит в этих грёзах, но кое-что он начал понимать. На самом краю своих ощущений, он почувствовал, что именно с того момента, как он снова осознал себя, это отразилось и вне его узилища. Его могучий древний разум, не обладал сейчас всей памятью и тем более прежней силой. Всё это было отнято у него, грубо вырвано из самых основ его существования, из его сущности, но, тем не менее, он упорно продолжал искать себя, свою память, свою силу и обдумывать пути своего освобождения. Все это отражается в самих основах мироздания.

«Итак, что у меня сейчас есть?» – снова и снова этот вопрос прокручивался у него в сознании, – «Есть разум, я осознаю то, что снова неким образом жив, я могу думать, могу планировать, могу ненавидеть».

Это последнее чувство почему-то особенно грело его, оно было ему словно родное, как будто уставший человек, придя в свой дом, снимает сапоги и обувает старые и такие удобные разношенные тапки. Потом он, чуть шаркая от усталости, идёт в залу и садится в своё старое мягкое кресло, которое помнит все изгибы хозяйской фигуры. Он протягивает руки к пылающему камину, купает свои кисти в жаре горячего воздуха, идущего от его огня. Также и это чувство «наделось» на его разум, как что-то близкое, привычное и очень удобное.

Другие чувства сейчас были в зачаточном состоянии, он точно понимал, что они у него есть, но чувствовать или точнее ощущать ими хоть что-то он не мог. Тогда он, попытался прикинуть, чего у него нет, и только горько рассмеялся внутри себя, поняв, что если начнёт перечислять, то попросту не сможет остановиться. У него нет сейчас абсолютно Ничего! Ах да, у него есть боль, он чувствует ее постоянно и только она сейчас пробуждает его сознание из тьмы, своими вспышками и не дает снова раствориться в Абсолютном Ничто. В какой-то момент он вдруг понял, что она еще и позволяет накапливать ему мельчайшие искорки сил. Сил, истоком которых является его стремление к свободе, а уж затем, придет время для ненависти и для мести всем своим врагам и тюремщикам.

Где-то глубоко внутри себя он понимал: чтобы вырваться отсюда, ему придётся такими темпами копить эти крупицы силы ещё десятки эпох, да и то этот прогноз может оказаться весьма далёким от истины. Но также он понимал и другое, что голой, сырой силой работать сейчас просто нельзя, это безумно глупо и расточительно, что этим он не сможет добиться ничего, ибо именно от силовой магии его тюремная клетка защищена лучше всего. Он должен придумать другой, более изящный план.

Что ещё он сейчас чувствует? На самом краю своей ментальной сферы чувствительности, он ощущал, что его пробуждение уже раскачивает мироздание, а вскоре должно затронуть и другие сферы и миры, а может даже и целые пласты реальности. А ещё, при каждом новом пробуждении, он все острее чувствовал себя расколотым, как будто кто-то с размаху ударил тяжёлым боевым молотом по наковальне, на которой лежала изящная статуэтка его сущности, выполненная из чёрного и такого редкого горного хрусталя. При этом ударе, мириады осколков его некогда цельного Я, разлетелись шрапнелью по всему Древу Миров.

Решение должно быть где-то рядом, он чувствовал это и струны его души снова всколыхнулись от понимания этого факта и неизбежности трагедии, которая может произойти, если он что-то сделает не так. Он снова и снова ждал. Ждал и копил силы, пытаясь хоть что-то вспомнить из своего прошлого, из того, что было с ним раньше, кем он был раньше, где он был раньше, что он тогда умел. Усилия требовали сил, он быстро слабел и снова погружался в пучину. Темнота… Ждать…

Но через минуту или сотню лет, сознание снова оживало. Сколько продолжалась каждая вспышка? Длиннее или короче она, чем предыдущая? Продолжалась короче или длиннее последующего за ней забвения? Он не мог этого знать и понять. Не было ориентиров, вокруг за границами его узилища, была только пустота. Но эта новая вспышка осознания себя, принесло ему очередную крупицу памяти. Оказывается, он всегда умел творить заклинания, следовательно – он маг, а вовсе не бог, создающий все силой своего желания. Он почувствовал некое облегчение, от одного лишь факта того, что его память собирается, хоть и очень медленно, по мелким крупицам, но все же этот процесс становится уже необратимым.

Глава 10. Школа Волшебства «Штормхольд». Мир Пента. 394-395 гг. Пентакль и Трискелион.

Экзамены за этот год я сдал очень успешно. Не хвастаясь, могу сказать, что мои огненные шары прошли весь лабиринт, не задев ни одной из колонн, а молния ударила точно в грудь трем статуям – мишеням. У