Аспид на крыльях ночи - Павел Николаевич Корнев

Те и до того с тайнознатцем связываться желанием определённо не горели, а тут и вовсе едва под козырёк не взяли. Вышли за дверь, так и не произнеся ни слова.

— Чёрт! — хрипло выдохнул, и на сей раз слова не продрали жжением, но зато во рту появился намёк на давно позабытую горечь. — Вот же чёрт!

Сплюнул под ноги, перехватил взгляд приказчика и хотел было рыкнуть на него, но сообразил, что смотрит он не возмущённо, а то ли испуганно, то ли как на выбравшегося из могилы покойника. Мелькнула мысль ощупать голову и оценить состояние кожи, но прикасаться к ожогам было идеей не из лучших, поэтому я во всю глотку гаркнул:

— Хозяин!

Тот будто дожидался моего окрика — тотчас выскочил из-за занавеси с парой бутылок по штофу каждая.

— Табурет и таз! — на ходу бросил он подчинённому, а мне сказал: — Снимай сюртук и сорочку!

Алхимические зелья повредить моей одежде уже не могли, но я всё же скинул обгорелые тряпки на пол. Требовать развеять упругую фиолетово-чёрную плёнку магической брони хозяин лавки не стал и указал на табурет:

— Сядь и наклонись вперёд!

Я выполнил распоряжение, и приказчик шустро придвинул ко мне оцинкованный таз.

— Сейчас будет немного больно, — предупредил алхимик, откупоривая бутыли. — Но прежде, чем запускать восстановительные процессы, требуется избавиться от повреждённых тканей. Зажмурься и закрой рот. Не глотай и не облизывай губ!

Подавшись вперёд и опустив голову, я заранее вцепился пальцами в колени, но так уж сильно зелья меня не опалили. На затылок потекли две струйки, послышалось шипение, начал стремительно распространяться по коже мерзкий зуд. Жидкость закапала в таз, затем в него что-то плюхнулось раз и другой, голова нестерпимо зачесалась, и почти сразу кожу заморозило до такой степени, что она целиком и полностью утратила всякую чувствительность.

Бутылки опустели, алхимик сунул мне в руку полотенце.

— Протри губы и глаза!

Я так и поступил, после глянул в тазик и едва удержал в себе содержимое желудка при виде плававших в сильно пенившейся жидкости ошмётков кожи и собственных обгоревших ушей!

— На месте они! Оба на месте! — спешно произнёс хозяин лавки и протянул зеркальце на длинной ручке. — Сам глянь!

И да — не соврал. Уши и в самом деле оказались на месте, чего нельзя было сказать о волосах. Голову покрывала нежно-розовая кожа, и был я теперь лыс не как колено даже, а попросту как куриное яйцо. Да и формой череп оное яйцо определённо напоминал.

— Отёк вскорости пройдёт, — успокоил меня алхимик и сказал приказчику: — Ещё восемь червонцев.

Я покрутил зеркальце так и эдак, спросил:

— Волосы отрастут?

Хозяин лавки явственно замялся, но всё же лукавить не стал.

— Не имею ни малейшего понятия, — сознался он и даже руками развёл. — Наблюдалась не вполне типичная реакция на препараты. По идее, уже должна была проклюнуться щетина…

— Ну, здорово! — проворчал я.

— Снявши голову, по волосам не плачут!

В ответ на это высказывание я только кивнул, порадовавшись про себя, что заклинание не спалило брови.

Глупость несусветная. Радоваться следовало совсем-совсем другому. Попади огненный луч в лицо…

От этой мысли меня передёрнуло, и я вернул зеркало, затем собрался с решимостью и поднялся с табурета. Сразу пошатнулся и навалился на прилавок.

— Настоятельно рекомендую принять пилюлю для восполнения жизненных сил и ускорения регенерационных процессов.

— Не нужно! — отмахнулся я, начав собирать монеты, заодно прибрал чековую книжку.

— Всего пятьдесят целковых!

Говорить о медицинских противопоказаниях я не стал, повторил:

— Не нужно! — После чего опустился на корточки и охлопал сюртук, но в карманах ничего не отыскалось, а сам он теперь не годился даже на роль половой тряпки, поэтому попросил: — Лучше дай чем-нибудь прикрыться!

Хозяин лавки смерил меня оценивающим взглядом, но ничего сверх взятых за исцеление полутора сотен целковых требовать не стал и вручил застиранную рубаху и вышарканную едва ли не до дыр фетровую шляпу.

— К утру отёк должен пройти, — сказал он напоследок.

К утру? Должен пройти?

Уже не «вскорости» и «пройдёт»?

Я чертыхнулся мысленно и вышел за дверь.

На тротуаре перед алхимической лавкой обнаружились наряд стрельцов, квартальный надзиратель с парочкой подручных, представитель администрации пристани со стряпчим и купчишка, оказавшийся арендатором разгромленного склада.

Прежде чем меня завалили жалобами и требованиями о возмещении убытков, я достал церковную бляху и рыкнул:

— Угомонитесь! — После откашлялся и уже своим обычным голосом заявил: — Выписывайте повестку, сейчас разбираться с вами недосуг!

— Лучше бы не доводить дело до суда! — многозначительно заметил представитель администрации пристани.

— Решим миром, только позже, — пообещал я и наставил палец на купчишку. — Надумаешь на пожар недостачу списать, пожалеешь!

Бородатый мужик аж задохнулся от возмущения, но его тут же оттёр в сторону квартальный надзиратель. Он изучил мою бляху и пообещал передать повестку через канцелярию епископа.

— Присылай! — кивнул я, оглядел заполонивших улицу зевак и обратился к стрельцам. — Любезные! Обеспечьте извозчика — у меня появились неотложные дела в резиденции его преосвященства.

Прозвучала моя просьба весомей некуда, исполнили её в один миг. Как ни крути, стрельцы видели, в каком виде я заявился в алхимическую лавку — проняло их, надо понимать, до печёнок.

Стряпчего и купчишку моё отбытие на Холм нисколько не порадовало, но формальности оказались соблюдены, а позиции церкви в городе за лето заметно усилились, и чинить беззаконие в отношении связанного с ней тайнознатца дураков не нашлось.

До резиденции епископа добрался без происшествий — удалось мне и, несмотря на поздний час, беспрепятственно миновать проходную. Как подсказали караульные, отец Острый был ещё на месте, так что первым делом я наведался к нему.

— Брат Серый? — удивился священник. — Какими судьбами? И что за вид? — Он потянул носом и скривился: — Пахнет горелой плотью или мне только кажется?

— Не кажется, — буркнул я, не снимая фетровой шляпы, подошёл к столу, бесцеремонно наполнил из графина стакан и выпил всю воду до последней капли, потом только добавил: — Моей горелой плотью, не чьей-нибудь ещё.

Отец Острый откинулся на спинку стула, сложил на животе руки и прищурился:

— В самом деле?

Я приподнял над головой шляпу, подержал так немного, затем опустил обратно.

—