Битва за Москву - Михаил Дорин

— Руками-то не машите, товарищ лейтенант. С мазью Вишневского заживёт до свадьбы. Пахнет, конечно, сильно, но зато гноиться не будет.

— Успокоили, — ответил я и опустил глаза вниз.

В этот момент мы встретились с ней взглядами. Пускай и в такой комичной ситуации, но она мне мило улыбнулась.

— Ничего, лейтенант, быстро заживёт. Вы кстати с какого полка? — спросила она.

— 139-й истребительный полк.

— Ой! С Тройкино? Так, у вас же мою золовку туда распределили. Наташку Рубель. Мы с ней в Вязьме в медицинском учились и нас…

А я-то думаю, что-то в них есть родственное!

Глава 10

Спустя два дня.

Сразу выбраться из расположения группы Рокоссовского у меня не получилось. Бои шли интенсивные, а немецкая авиация била по Минскому шоссе постоянно. Очередной поездки на лошади я решил избежать и через день смог через одного из посыльных отправить коня в расположение роты лейтенанта Мальцева.

Как только появилась возможность, меня уже даже в моей зашитой и выстиранной форме отправили в Тройкино. Причём самым быстрым из возможных способов — на воздушном «почтовике».

К вечеру 28 июля мы с лётчиком У-2 в звании сержанта подлетали к аэродрому на предельно малой высоте. Даже в нашем тылу этим тихоходным самолётом приходилось соблюдать меры предосторожности. Активность «худых» несколько спала после нашего налёта на Духовщину и пленения Мёльдерса, но они могли сделать какую-нибудь засаду в любое время.

Сейчас мы уже были в нескольких километрах от Тройкино. Лётчик У-2 после пролёта Вязьмы позволил себе набрать 150 метров и огляделся по сторонам. Пока ещё он не увидел ровную поляну аэродрома. Я похлопал его по плечу и показал на пальцах, какой держать курс, чтобы выйти на аэродром.

Ощущения от полёта на биплане, конечно, непередаваемые. Что-то подобное я испытал пару дней назад при скачке на лошади.

Двигатель М-11 тарахтел, подобно швейной машинке. При этом от него шёл небольшой сизый дымок. В моей пассажирской кабине, а таковой она и считалась на самолёте связи, я себя чувствовал как в тесном кабриолете.

Передо мной была приборная доска с минимальным набором приборов и органов управления, дублирующих соответствующие рычаги в передней кабине.

В лицо бил поток воздуха, смешанный с запахом бензина.

Ко мне обернулся лётчик и махнул рукой в перчатке, показывая вперёд и вниз.

Я высунулся за борт, чтобы разглядеть, где мы сейчас пролетаем. Картина уже совсем знакомая. Под нами была пыльная грунтовка, по которой сейчас ехали две «полуторки». Чуть дальше была кривая дуга опушки. Пролетая над ней, я смог разглядеть самодельный памятник — воткнутую консоль крыла ЛаГГ-3. Именно на этом месте мы похоронили нескольких своих товарищей, погибших в боях.

И вот впереди показалось огромное зелёное поле аэродрома. Если не приглядываться, то похоже на большой луг среди деревьев.

Однако, пройдя над кромкой леса, чтобы увидеть посадочное Т, я высмотрел позиции двух установок М-4. А из-под деревьев торчали винты дежурного звена Як-1, укрытые маскировочными сетями.

Только мы вышли на посадочный курс, как сержант в передней кабине перевёл рычаг газа назад. Двигатель как будто чихнул и тут же начал слегка булькать. Звуки совсем неожиданные для меня.

И тут же наступила тишина, в которой отчётливо начали издавать звуки расчалки — стальные тросы, натянутые между крыльями биплана.

— Снижаемся, — услышал я голос лётчика.

Он слегка отклонил ручку управления от себя, переводя тем самым У-2 в планирование. Скорость была в районе 70–75 км/ч.

Ещё немного и мы начали подходить к земле. На высоте метра 3–4 от земли командир нашего экипажа начал выравнивать самолёт. Мы неслись навстречу земле, а трава превратилась в серую ленту.

Тут сержант плавно потянул ручку управления на себя, поворачивая голову немного влево. У-2 задрал нос и перешёл в горизонтальный полёт на высоте полуметра над землёй.

Мотор М-11 уже работал на холостых. У меня появилось чувство, что самолёт буквально завис над землёй.

Скорость подошла к отметке около 50–55 км/ч. Видно, что самолёт потерял летучесть. А ручка управления уже полностью взята «на пупок».

Касание, и У-2 сделал «козла», подпрыгнув на стойках шасси. Ощущения были не из приятных.

Именно в этот момент начало трясти сильнее всего. Тормоза на У-2 ведь нет. На себе я ощутил каждую кочку, кротовую норку и ямку на пробеге. Всё передавалось на сиденье и мой позвоночник.

— Ох, ёптить! — проговорил я сквозь зубы.

Амортизации, что у стоек шасси, что у хвостового костыля У-2 не было никакой.

Наконец, биплан развернулся, винт перестал вращаться и остановился.

— Прибыли, товарищ лейтенант! Выгружаемся, — бодро сказал лётчик из передней кабины, стягивая с головы шлемофон.

— Легко сказать. Спасибо за… доставку, — похлопал я его по плечу.

Следом я отстегнул привязные ремни и начал вставать. Из задней кабины У-2 выбираться нужно, опираясь на борта и перекидывая ногу на усиленную корневую часть нижнего крыла.

Я подтянулся на руках, перелез через борт и начал сползать по полотну крыла на траву.

Следом и сержант спрыгнул на землю и удивлённо посмотрел по сторонам.

— Два дня назад самолётов побольше было, — сказал он.

Я тоже заметил, что количество ЛаГГ-3 и Яков уменьшилось. Там, где ещё два дня назад стояли самолёты, сейчас пустота. Только маскировочные сети аккуратно сложены рядом с деревьями, а техники уже не по одному готовили самолёты и вооружение.

Ещё раз поблагодарив за доставку, я попрощался с сержантом и не спеша пошёл в направлении нашей стоянки. Подмышкой держал планшет и шлемофон с перчатками.

Надо было доложить Резникову о прибытии.

Возле самолёта с тридцать первым номером на фюзеляже, стоял на самодельной деревянной стремянке мой механик старшина Степан Акимович Донских. Похоже, что его отрядили в помощь механику этого самолёта, либо неисправность такая, что без Акимовича не разобраться.

А самолёт, между прочим, был моего комэска Коровина. Вид у этого ЛаГГа был изрядно потрёпанный. Перкалевая обшивка на консоли крыла была покрыта свежими заплатками, а краска на бортах облупилась от гари. На капоте виднелось попадание от крупного калибра. Чудо, что не был пробит маслобак.

— Досталось Василию Ивановичу, — услышал я, как говорит моторист, стоя рядом с повреждённой лопастью винта.

— Вчерась еле дотянул, весь хвост в решето. И ты почему за его мотором не смотрел? Перегревался, тягу не выдавал нормальную, — вздохнул Акимович, орудуя ключом под капотом.

Я подошёл ближе