Отморозок Чан 2 - Исаак Вайнберг

того, что они точно какие-то охуенские. Короче, мужик, явно непростой: серьёзный, блять, спецназёр какой-то, ну или съел какого-то серьёзного спецназёра и снял с него чехольчик. Хотя, если он умудрился обезвредить и съесть спецназёра, то один хер мужик непростой, получается.

– Ты ещё что за хуй? – нахмурил я ебяку. – Если на шелест пакетов прибежал, то приготовься пойти нахуй: жратвой не поделюсь.

– Чаще всего меня называют Худший, – ответил полубомж-полуморской котик, всё тем же подзаёбанным голосом.

– Чаще всего меня называют "Пожалуйста, умоляю, только не убивайте меня, я всё вам отдам!", – ответил я, дразнясь. – Длинновато, конечно, но навесы на то и навесы: мы их не сами себе придумываем. А что ты Худший – это я и по ебальнику твоему понял: хуже, блять, можно сделать только если тебе на башку насрать. Хотя стой… Худший… Что-то знакомое…

– Уверен, капитан Плэйн рассказывал обо мне. С некоторых пор он буквально грезит нашей встречей.

– Сука… – меня вдруг осенило. – Ты тот мужик, у которого ещё друзья… Как их там… Индеец и Коля Дрочила?

– Думаю, ты имеешь в виду Четыре Гвоздя и Насильника Макса, – спокойно поправил меня он. – Да, я могу назвать их своими друзьями, хотя в первую очередь мы всё же братья.

– Братья? Это многое объясняет. Во всяком случае то, почему вы одинаково талантливо придумываете навесы. Нет, серьёзно, это самые уебанские погремухи, какие я когда-либо слышал, а у меня есть кореш с погонялом Лёха Шлёп-Шлёп.

Я заметил, что уголок рта Худшего едва заметно приподнялся.

– А ты, смотрю, не дурак поржать, а? – спросил я, ткнув пальцем в его задавленную улыбку. – Может, откроешь клетку, я тебя пощекочу? Обосрёшься со смеху....

– Почему нет? – уёбок отступил на шаг, и через миг решётка отъехала в сторону, хотя он её даже не касался. – Я знаю, что ты задумал и понимаю, что нет смысла предупреждать, что у тебя нет шан…

Закончить это чмо не успело. Я выпрыгнул из камеры и всадил подошву ему в ебло. Сучара улетел к стене, въебался в неё затылком и сполз вниз, сев на жопу и растянув ноги в стороны.

Хотя нет, перепутал – это я улетел в стену, уебался затылком и сел на жопу.

Хуй его знает, как это вообще произошло. Вот я лечу всаживать подошву ему в ебло, а вот уже лечу в стену с другой стороны от него.

– Поскользнулся, блять… – попытался оправдаться я, поднимаясь на ноги.

Заношу кулак для удара. Уже понятно, что этот хуй не такой простой, но и я не проще, так что заняв внимание его единственного глаза занесённым правым кулаком, резко выпускаю снизу "ядерную ракету": левый апперкот, который он точно не сможет заметить левым глазом, потому что его у него нихуя, блять, нет.

Башка переоценившего себя уёбка взрывается нахуй. Переоценивший себя уёбок – это я, а башка моя взорвалась от боли: хуй его знает, чем он мне въебал, но въебал так, что мне понадобились три попытки, чтобы снова подняться на ноги.

– Хватит, – остановил он меня, выставив перед собой ладонь.

Точнее, хотел остановить, но не хватало, чтобы меня одноглазые пидорасы, как собаку, жестом останавливали: короче, исполняю босяцкую вертушку и улетаю ебалом в решётку, снова не поняв, что вообще произошло.

Этот хуесос передвигается словно во время моих морганий: я нихуя не могу заметить, как он наносит удары или как уклоняется от моих. Просто ёбаная телепортация какая-то…

– Хватит, – повторяет он, пока я поднимаюсь. – Я знаю, что тебе пришлось пережить, я знаю, что ты ненавидишь меня не меньше, чем Плэйн, но я гораздо больше похож на вас, чем вам обоим кажется…

– На те, блять! – крепко хватаюсь за решётку и не оборачиваясь брыкаюсь ногами назад как ебучая лошадь, чтобы смять ему и без того мятый ебальник нахуй.

Хруста его ебальника я не услышал, но собственно на этот раз и у меня ничего не заболело, так что я явно начинаю подстраиваться под его стиль и скоро дам-таки этому бродяге пизды…

– Я поделюсь с тобой своей памятью, Йонг.

– Лучше поделись со мной своими козырными сапогами и стволами, – предложил я, оборачиваясь и поднимая кулаки, а точнее "Адские Кувалды Боли", как их называли те, кого я ими отправил на экскурсию в мир невыносимых страданий. – Отдавай барахлишко, или живым ты отсюда хуй уйдёшь, бомжатня, блять, охуевшая…

– Мне нужно прикоснуться к тебе, Йонг… – он сделал шаг ближе.

– Слышь, ебло, я не пидор, – на всякий случай махнул перед собой кулаком: мало ли телепортнётся как раз под удар. – Если у вас с братьями принято "прикасаться" друг к другу, то я за вас охуенно рад, конечно, но я не такой и не люблю, когда меня мужики ла…

Пидорас-насильник всё-таки телепортировался и оказался прямо передо мной. Слишком, блять, близко для таких натуральных парней как я…

– Я поделюсь с тобой своей памятью, Йонг… – кривоёблый схватил меня за лицо раньше, чем я успел вырвать ему кадык и сожрать с диким хохотом.

Мир вокруг растворился. Буквально растёкся перед моими глазами неестественно белоснежной жидкостью. Цвет её был белее любого белого, какой я когда-либо видел, даже белее ёбаных белых стен. Вокруг меня осталась одна лишь белизна. Она не слепила, на ней нельзя было сконцентрировать взгляд. Это была пустота. Но не та, к которой привык человек: то, что человек считал пустотой, в сравнении с этим совсем ей не являлось. Это была недоступная человеческому пониманию пустота – абсолютное ничто.

Через несколько мгновений из белоснежного ничего перед моими глазами, заполняя собой пустоту, всплыла реальность:

Стена. К стене гвоздями прибита женщина. Гвоздей четыре – по одному в каждой руке и ноге. Но не важно, куда они вбиты, почему-то важно, что их именно четыре. Четыре гвоздя.

Женщина умоляет, её лицо изуродовано, изрезано в лоскуты, платье на животе разорвано, как и сам живот, из которого к коленям свисают кишки. Она умоляет пощадить детей, умоляет одуматься, умоляет вспомнить, кто я, и кто она мне.

Она моя жена. Я знаю это. И знаю, что она ведьма. Она мерзкая тварь, прячущаяся в обличье любящей матери моих детей. Она убьёт их. Съест живыми, чтобы сохранить свою молодость. Она никогда не стареет. Никогда. Она находит таких как я, влюбляет в себя, рожает детей, а потом пожирает их, чтобы забрать их молодость, подпитать ей свою, и оставаться молодой вечно…

Сердце моё кричит, умоляет остановиться, умоляет вызвать скорую помощь и спасти эту женщину, но я знаю, что это