Большой игрок 4 - Эрли Моури

— Заходи! — бархатный полог шевельнулся, рука Самгиной поймала меня за рукав. — Как я тебе? — зеленоватые глаза лисы прищурились, а я почему-то отметил, что она спрашивает, не «как тебе платье», а «как тебе я».

— Прелестно, — признал я, легко проводя ладонями по ее выраженной талии, будто разглаживая складки платья и в тоже время борясь с желанием знать, что скрывается под ним.

— Саш… — Настя не остановила мою руку, когда коснулся ее груди.

— Волшебная вышивка декольте от госпожи Бестужевой, — прошептал я, давая рукам больше смелости, слегка сжав Настину грудь.

— Рублев… Ты мучаешь меня… — она прикрыла глаза, ее губы потянулись к моим. — Я снова думала о тебе этой ночью. Хотела, чтобы… Нет, нет… Зачем тебе знать о моих желаниях, у тебя же в голове только Ольховская. Еще и тетушка, да? — глаза Самгиной приоткрылись, она обняла меня и поцеловала в губы.

— Настя! Тише! Больно! — в самом деле она слишком тесно прижалась ко мне, к тому самому месту, которое до сих пор побаливало от пули.

— А что такое? — Настя отстранилась, откинула край моего расстегнутого сюртука.

Вот не хотел я говорить ей про ночные неприятности. Конечно, она узнает все равно, да и не было особых причин скрывать случившееся. Тем более в нем замешан ее недавних любовник — барон Карпин. Но я не хотел говорить об этом сейчас, потому как расспросы могли стать долгими и мне не хотелось лишний раз вспоминать о смерти Ларисы.

— Ничего. Бандитская пуля, — как бы в шутку сказал я, хотя эта шутка была 100 % правдой. — Потом, Настя, расскажу.

— Саш, мы же с тобой очень близкие люди. Я тебе почти как Поля или еще ближе — ее же долго не было, как перебралась в Крым, — пальчики Насти принялись расстегивать сорочку. — И я должна знать. Что у тебя стряслось? — она расправилась с еще одной пуговицей. Взору моей подруги открылся здоровенный синяк темно-лилового цвета.

— Иисус Милосердный! — с изумлением выдохнула Настя. — Что это, Саш⁈ Как получилось⁈

— Да так. Вчера ночью у меня были проблемы. Давай, об этом потом. История длинная — сейчас не то время, чтобы ее пересказывать, — мне показалось, что в ее прозрачных глазах на самом деле немало сострадания, хотя мне оно точно было не нужно.

— Мой герой! — произнесла Настя и медленно опустилась на колени. — Последнее время ты меня удивляешь. Ты меня восхищаешь, Саш. Ну почему ты раньше не был таким? Боги, а как ты вчера с этими Собачеевыми! А это… — ее палец осторожно коснулся синяка. — Наверное, было очень больно?

Теплое дыхание Анастасии Тихоновны я почувствовал животом. Губы коснулись лилового края гематомы, и тут же я ощутил влажное прикосновение ее языка. Снова губ. Было приятно настолько, что захотелось выругаться. Какого черта? Нет, от Самгиной я таких шалостей точно не ожидал. Для прежнего Рублева были за счастье скромные поцелуи. А тут поцелуи с очень нескромным намеком на продолжение.

— Настя, — я положил ей руку на голову, пальцы запутались в рыжих волосах.

— Я пока не буду спрашивать, что случилось. Раз не хочешь говорить — не надо. Но потом расскажешь? Пойми, мне не все равно, — глядя снизу вверх она лизнула меня, и боец мой воспрял вовсе. — Хочу, чтобы тебе было приятно… Да, Саш?

Что, «да»? Бля*ь! Я поднял глаза к потолку, а ее ладошка будто нечаянно коснулась крепкой шишки, в моих брюках.

— Настя, давай… не сейчас, — сказал я, услышав шаги и голоса возле примерочной. Меня не пугало, что нас застукают в такой позе, но очень не хотелось продолжения в этот день. Вернее, не так: продолжения невыносимо хотело мое тело, но я — нет. После того, что случилось ночью в моем доме; после нервотрепки, полицейских разборок; а главное, после смерти Чайки, вот так вот вдруг дать в рот Самгиной!.. Нет — не могу и не хочу! Потом! И вообще меня ждет Ольховская!

— Настя… — я погладил ее волосы.

— Купи мне это платье, — попросила она, все еще стоя на коленях и водя пальчиком по дикому напряжению в моих брюках.

Кому-то это покажется глупым, но я побоялся, что ее пальчики сейчас расстегивать ширинку.

* * *

Чайка знала, что ей не нужно сейчас просыпаться. Она не понимала, откуда в ней это знание. Но оно было таким же глубоким, как знание, что человеку чтобы жить нужно дышать. Магесса знала, что проснуться ей лучше после того, как зайдет солнце и сумерки станут достаточно густыми. Во рту магесса чувствовала очень знакомый приятный вкус крови. И еще… Почему-то у нее болели десны, особенно нижняя десна, в тех местах, где были клыки.

Постепенно она погрузилась в сон, слыша голос отца и Ахмета, но при этом даже не понимая, о чем они говорят. Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем Чайка снова услышала звуки, в этот раз они казались намного яснее. Она различала каждый малый шорох: шорох штор на окне, звуки с улицы, голос служанки в соседней комнате.

Во второе пробуждение в этом мире многое стало иным. Прежний холод, тяжесть, не позволявшая ей шевелиться, исчезли. Теперь Чайка чувствовала необычную легкость, словно она превратилась в птицу и была способна взлететь. Вместе с этой волшебной легкостью пришло кое-что неприятное — голод. Он родился где-то в ее глубинах, и был так силен, что магессе казалось, будто неведомая сила тянет из нее жилы прямо через живот. Тянет пока еще потихоньку, но это лишь пока…

Вместе с этим к Чайке пришло еще одно знание. Теперь она точно знала, что недавно была мертва. Да, да, она точно была мертва! Ее душа вырвалась из тела, пробитого пулей, и металась над ним, в первые минуты не понимая происходящего. А потом ее понесла прочь неведомая сила, похожая на черный ветер. Но то, что произошло не так давно, теперь не имеет значения, потому что она, Чайка, стала совсем другой.

— Хватит здесь пить! — услышала Лариса голос матери. — Уйди в свою комнату! Сейчас придут Фактулины и Кузьмичев! Придут студенты из ее группы, а ты здесь и как свинья пьяный!

— Оставь меня в покое! И Ларочку мою оставь! — слабо сказал отец. — Никуда не уйду. Буду сидеть, пока она не проснется.

— Ты пропил свой последний ум! Убирайся! Вон! — голос мастер-магессы стал резким и опасными.

Лариса открыла глаза