Большой игрок 4 - Эрли Моури

— Ахмет!

Пару минут слушал тишину и позвал снова погромче, после чего послышались шаги, дверь приоткрылась, появился черкес.

— Водки подай, — повелел Самсонов.

— Анисовой или лимонной? — уточнил слуга. — И что на закуску, барин?

— Простой, петровской. На закуску хлеб посоли. Больше ничего, — отозвался купец.

Водку Ахмет подал быстро. Придвинул табурет, поставил поднос с рюмкой и графином, тарелку с подсушенным ржаным хлебом. Взмахом руки отослав слугу, Самсонов налил себе горькой сам. Налил полную рюмку, так, чтобы через край. Дрожащей рукой поднес питье к губам и опрокинул в рот. Громко проглотил, занюхал хлебом.

Пил Самсонов, пока не кончился графин. Пил и вспоминал Ларису, когда та была еще девчонкой. В те времена и Алевтина кажется не была такой дрянью, виделась ему вполне милой, даже во многом доброй женой. Хотя графин был немалым, и горькая в нем долго не кончалась, купец осилил его, пустив несколько раз слезу, съев весь хлеб, даже собрав крошки. Осушив последнюю рюмку, Семен Емельянович стукнул ей о поднос и хотел было позвать Ахмета, но спохватился, что слишком шумит. Разве можно так при мертвой дочери?

Он снова повернул к ней голову, глядя на милое белое личико — сейчас его сбоку освещало заходящее солнце, волосы Ларисы светились точно золотые. В этот момент Самсонову показалось, будто веки дочери дрогнули. Можно было бы счесть это за пустое виденье, но слишком явно оно привиделось. Купец даже замер и придержал дыхание. Потянулся к графину, забыв, что тот пуст. Едва пальцы Самсонова коснулись ребристого стекла, веки мертвой доченьки снова дрогнули.

— Силы Небесные! — прошептал Семен Емельянович, едва ворочая сухим языком. Важного купца первой гильдии объял трепет. Такой, которого не ведал он никогда прежде. Где-то в животе зачался холодный страх: уж слишком, слишком явно дрогнули ресницы юной магессы, лежавшей на ложе среди цветов. Можно такое списать на выпитый графин водки, однако сильно пьяным Семен Емельянович себя не считал, а после этих видений и вовсе будто протрезвел.

— Ахмет… — тихо позвал он. Настолько тихо, что слуга никак не мог услышать. — Ахмет! — сказал, чуть громче. — Ахм — е–ет!

Лариса слышала голос отца. Он казался глухим и далеким, в то же время будто звучал где — то рядом. Глаза открывать не хотелось. Не хотелось шевелиться. И даже быть здесь не хотелось. Магесса чувствовала тяжелый, неприятный холод, которого еще недавно не было. А вот что было?

Она никак не могла вспомнить, что было. Воспоминания казались такими же зыбкими и невесомыми, какими бывают сны, которые не удалось удержать в памяти сразу после пробуждения. Кажется, магесса снова видела то жуткое существо, встававшее из саркофага в темной крипте. Да, да — его она точно видела. Еще иероглифы на стенах, в конце длинного коридора огонь. Он качался над осветительной чашей, и черные тени ползли по стенам точно змеи. Все это Чайка видела прежде в хрустальной сфере, и вот опять, но уже без всякой сферы, то ли наяву, то ли в странном сне. А что было раньше?

Изо всех сил магесса попыталась вспомнить, что было раньше. И ей это удалось. Она вспомнила, что нашла Талиара. Вспомнила, как на радостях набросилась на него, целовала, в то время как на нее сердито смотрела какая-то молодая женщина. И Талиар! Святые угодники! Он же оказался вовсе не Талиаром, а просто Сашей Рублевым. А настоящий Талиар… Ее возлюбленный истинный Талиар Сан Эллур… Ему грозила опасность от могущественной хетайлы и его нужно было спасать! Она с Сашей призывала хетайлу, чтобы потребовать у той не трогать ее магистра, но вместо хетайлы на ее призыв явились люди с пистолетами. Они говорили почему-то про кошку. Затем начали стрелять… Они убили ее — Ларису!

Глава 7

Та, кого не бывает

После обеда в «Краковском» я расставался с Анной до вечера. Из-за исчезновения Тихомирова — а он так и не появился — подготовку к новой постановке переложили на некого Лукшина. По этой неприятной причине моей художнице пришлось что-то менять в декорациях, чтобы они соответствовали капризам нового режиссера. В общем, привалило Анне работы, возможно, работы не на один день.

Договорились, что я заеду за баронессой ближе к восьми, заберу из Савойского, и помчит нас Тимофей Ильич на своей реактивной повозке на Павелецкуюю. Там мы проведем вместе еще одну ночь. Без Сбруева, разумеется, без его лошадей и, очень надеюсь, что в этот раз без незваных гостей.

Вообще, Сбруев Сбруевым, но в этот день я всерьез задумался, о своем домкане. Хотя бы дешевеньком. Домкан — штука куда более быстрая, чем лошадный транспорт. Имея домкан, я не стал бы таким зависимым от Ильича и решал свои вопросы с большим удобством и скоростью. Вот только проблема: дешевенький домкан стоит вовсе не дешево. К примеру, она из самых недорогих таких машинок — «Витязь–3» тянул на 6.500 рублей — это очень приличная сумма, лишь немногим меньше денег, которые я должен отвалить за ремонт здания под «АпПельсин». Мне такое удовольствие пока не по карману. Размышляя об этом, я сожалел, что оформил акции купеческого займа всего на двадцать пять тысяч. Ведь можно было замахнуться и на тридцать пять, даже на сорок. Потом эти деньги придется отдавать с процентами, но… Сейчас не будем о «потом». Я был уверен в «АпПельсине» и высокой доходности моего предприятия.

Я прекрасно понимал, что мои денежные аппетиты растут, и пока следует их придерживать. Ведь ясно же: под «АпПельсин» потребуется еще много вложений. Чтобы мои идеи по модному дому воплотились полноценно, потребуется делать подиум в верхнем зале — хотя это уже оговаривалось с Габреляном. Обязательно потребуется нанимать девиц с эффектной внешностью — хотя этим вопросом занимается Настя, деньги-то на все вопросы все равно мои. И когда придется закупать первые партии товара, тогда пойдут особо серьезные траты и особые риски. Да, мы начнем с малого, но даже при такой осторожности, все может повернуться так, что денег мне остро не хватит. Поэтому сейчас о домкане остается только мечтать. Дрочить на него, мать его!

Ладно, не все так плохо. Имелись и приятные финансовые новости. К примеру, утром Картузов провел пробные продажи мыла с лотка. Ящик в сто кусков улетел немногим более чем за час и по очень хорошей цене — сорок копеек за кусок.