Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

видал. Кажется, что не юный царь предо мной сейчас, а сам… — Он глаза к потолку поднял. — Сам Иван Великий, Грозный наш государь. Тот, при котором порядок был. И который бояр — то под пятой держал, только…

— Только?

— Да говорят, что даже он их придавить не смог, и Смута вся эта… Она же от них. От жадности их и жажды власти.

— Знаю. — Коротко ответил я. Даже не «понимаю», а знаю.

Сколько всего мне и Ляпунов и Трубецкой и Романов рассказали. Сколько я из бумаг Мстиславского узнал. Вся Смута, это большой заговор, где на удивление нет ни одного виноватого. Но и правых нет. Вся эта ситуация родилась из неуемной жажды власти и попытки передела мест у трона. Пока точно не ясно последнего Рюриковича травили или нет, но то что жена его, дети его и все близкие, были подвержены жесточайшему давлению со всех сторон. А потом Годунов. И если бы не три дня без лета, может быть удержал он своей железной рукой власть. Получалось все. Романовых задавил, остальных под пяту прижал. Но… Кара божья или злой рок, стечение обстоятельств и вулкан в далекой и неведомой нам Южной Америке.

А потом началось. Царь не из Рюриковичей, первый в династии ослаб, царство ослабло, вера ослабла, и пошли перетолки, разброд и шатания. А кто виноват? Да те, кто из-за трона побольше себе захотели. Отомстить за старые обиды, отрезать кусок побольше. А страна что? Плевать им всем было на страну, на людей. Сколько раз я слышал от разных людей,«Бабы новых нарожают» и бил, бил за такое нещадно. Ведь каждый человек, русский человек, он ценен. Это десятки, сотни потомков. Это возделывание и окультуривание земли, это рост благосостояния, рост державы, силы ее. Земля важна, но без людей кто о ней заботиться будет? Чужие придут люди. А нам оно надо?

Нет

Чершенский молчал, а я думал думу тяжелую. Через минуту, поняв что уже ночь на дворе, а завтра выступать рано, сказал.

— Знаю, собрат мой Иван. Собираться бы нам надо. Завтра день не простой.

— Я… — Протянул он, не поднялся, не распрощался. — Я еще второе сказать хотел.

— Говори.

— Государь. Может… может ты в Великие Луки пойдешь. Риск — то какой. Жизнь твоя сейчас ой как важна. Для страны, для войска.

Смотрел на него, молчал. Так-то толковую мысль он сказал, верную. Что важнее Псков или вся Русь. Но! Но не мог я иначе. Раньше не мог, и сейчас не могу. Нельзя мне на Земский Собор идти, пока не верну все, все что Смута у нас отняла. Хотя бы всю землю. Псков слишком большой отрез, чтобы оставлять его на следующий год. Слишком. За это время еще и Новгород, почувствовав слабость, может отколоться. А там Сапега задумается, а может быть это под Смоленском Игорю Васильевичу повезло? Может все это надуманное? Весь страх, внушенный мной ему и его родичу, что подле меня путешествует теперь, выдумка? За зиму забудется все и вновь поляки к Смоленску подступят. Потребуют всеми короля вернуть. А там и войной пойдут.

Нет! Только твердой рукой. Только могучим ударом. Европе надо напоминать о том, что не надо к нам лезть. Постоянно болезненно давать «царского леща».

От этой мысли на лице моем появилась вовсе не усталая, а вполне бодрая задорная улыбка. Как звучит то. «Государев лещ». И по шапке, оплеуху.

— Государь. — Чершенский мое молчание и усмешку видимо не так понял. — Ты вот улыбаешься, а я — то серьезно. Послал бы хоть меня, хоть самого Давыдова. Да кого угодно. Сам при войске остался. Что мы будем, как будем, если…– Он замолчал, глаза опустил.

— Бог направит. — Ответил я и сам удивился своим словам. Раньше я как-то никогда не полагался на его силу. Хотя, если так задуматься, столько знамений, столько чудес окружало мой путь к Москве, да и сейчас. После победы над Лисовским… Тут не только Господь Бог, тут какие-то иные силы — Земля Русская или что-то древнее, могучее из глубин веков. Все это на мою сторону вставало. Ворочалось, поднималось, пробуждалось. И отрицать, с каждым разом отрицать все чудесные события, было уже невозможно.

Чершенский уставился на меня. Лицо мое полнилось решимостью. Он поднялся, перекрестился трижды.

— Господь с тобой, государь. Я за тебя молиться буду. Я бы за тебя… Я за тебя и с жизнью распрощаться не пожалел бы. Ты… Я вот смотрю и вижу, ты за нас всех, за веру, за правду, за землю и за каждого человека стоишь. И… И…

Он потерялся в словах, но я ощущал что в душе его с новой силой разгорается огонь. Тот огонь, который ведет людей на невероятные свершения.

— Иван. Собрат мой. Служи. И этого достаточно. — Улыбнулся я, тоже поднялся. Сделал шаг, хлопнул его по плечу. — Служи и увидишь, как земля Русская, твоя и моя, с годами будет меняться так, что внуки наши не поверят, с чего мы начали.

— Храни тебя господь, государь. Молиться буду и весь полк будет. Все войско.

— Добро. — Ответил я кратко.

Разошлись уже в ночи, ближе к полуночи.

Ну а утром, потратив совсем немного времени на сборы, наш отряд изготовился выступать. Ну а основное войско тоже собиралось покинуть Холм. Путь к Великим Лукам, конечно, не то что наш, изученный и пройденный. Но от этого не сильно проще его пройти будет, и не значит это что задерживаться надо.

Моя колонна начала движение первой. И это понятно, обоза нет. Все нужное и важное для боя погружено на заводных лошадей. Отобрали самых сильных, крепких. Двигались и увидел я сбор нашего лазарета. Там суетилась Анастасия, раздавала указания, и на удивление ее слушались и женщины, те самые, что еще в поместье Жука нами были рекрутированы в войско, и другие, примкнувшие позднее, а также мужчины. Про себя я их называл санитарами, хотя конечно и до такой подготовки, и до дисциплины и слова самого, еще ой как далеко. Дай бог к концу моей жизни удастся сформировать нормальный врачебный корпус, который хотя бы в относительно крупных городах будет иметь своих представителей.

— Нагоню. — Проговорил я кратко Давыдову. — Веди войско вперед.

Махнул рукой и со своими телохранителями свернул к лазарету. Из него с нами шло трое человек. Мужчины. Женщин я старался