Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

можно за работу. Я не зодчий и не пахарь. Бревна таскать, пусть другие спину гнут. А еще. — Он ощерился. — Лучше бы ты нас всех казнил. Негоже, чтобы шляхтичи спины гнули. — Глаза его уставились мне за спину. — А ты, Ян Петр! Служишь этому? От доблести рыцаря отстранился. Позор тебе, ясновельможный.

Тот что-то на польском за моей спиной процедил зло. Подошел.

— За Ходкевича он пойдет и воду мутить будет, московский государь. — Проговорил тихо, стоя вблизи стремени.

Да тут и так в целом все было понятно.

— Так, паны. Кто еще так думает? Кому дар жизни не люб? Работа в тягость? Кто не считает зверства, что творил здесь, своими? И наказание не считает должным понести? А ну?

Еще двое до этого склонившиеся, но не вставшие на колени, расправили плечи, подошли к продолжающему буравить нас взглядом пану.

— Еще! — Выкрикнул я. — Здесь и сейчас все решим! Кто сбежать решит, тому быстрой смерти не будет.

Остальные замерли коленопреклоненно и не дергались. Смирились с тем, что когда-то они были лисовчиками, наемниками,панами, казаками, дворянами и черт еще знает кем. Тогда были, а сейчас поменялось все. Пленники они, которым удел дан, строить храм взамен разрушенного.

— Трое⁈ Это все?

— Все! — За меня ответил тот самый, кто колени преклонить не захотел. — Так и убьешь? Безоружных! Трусы! Все вы трусы! — Он резко заозирался в поисках хоть какого-то оружия.

— Аркебузы! — Выкрикнул я.

— А! — Заорал второй, что тоже отказался от покаяния. Кинулся в болото в надежде уйти. Третий замер, сжал кулаки.

Хлопнуло с десяток выстрелов. Поднялся дым, резко ударил по ноздрям.

— Если живы. Добить. — Распорядился я. Сам толкнул коня пятками и двинулся мимо смирившихся бывших лисовчиков.

За спиной полыхало. Гореть оно будет всю ночь. Здесь должно оставить несколько дозоров, чтобы следили как бы огонь не перекинулся на лес, на окрестности. А то и город так может оказаться в кольце пламени, а мне этого вовсе не нужно.

Дело сделано. Теперь задача со Псковом разобраться, с этой самой его Рес-публицией, и понять кто за ней стоит. Ганза, шведы, ляхи или кто еще. Может кто из местных.

Солнце закатывалось за горизонт, а я ехал к Холму, и как-то так получилось, что стал первым в процессии возвращающейся с горящего капища. За мной тянулись люди Чершенского. Кто-то остался там следить за пламенем, кто-то вел группы пленных. Их для большей надежности разделили человек по двадцать. Так и планировали селить в покинутые дома, в посаде. В крепости делать им уж точно нечего. Как приглядывать? Это иной вопрос. Но служилые мои разберутся. Оставлял я здесь пока три сотни. Думал две, но если так подумать, тут и от Новгорода угроза могла быть, мало ли чего удумают. И от разбежавшихся лисовчиков кое какая угроза имеется. Да и за пленными глаз да глаз нужен.

Шли неспешно в лучах заходящего солнца, двигались к Холму. Смотрел я по сторонам. Листья уже желтеть начинали. Скоро осень. А мне Рес-публицию одолеть надо до первого снега. А если уж совсем по хорошему, то до холодов с представителем шведского короля встретиться и Новгород под свою власть вернуть.

Думал, хмурился, по сторонам смотрел. Дел много, слишком много. А время сквозь пальцы уходит.

Псков. Съезжая изба в Довмонтовом городе.

Вече завершилось. Шумно, гамно, непривычно. Что решили делать так никто и не понял. Каждый при своем мнении остался и при своем желании. Купцы как обычно, денег тратить не хотели, выделять на поход, снаряжение и хлеб, не желали. Служилый люд тоже колебался. С одной стороны, гетману, нанятому для приведения к согласию Новгорода, устоять против пришедшего с юга войска нелегко будет. Надо помочь. А с другой…

Многие из местных, да и вообще их служилых русских людей, прибившихся к Рес-публиции и давших слово служить ей верой и правдой, понимали очень важную вещь. Лисовский зверь. Он воюет не потому что ему платят. Ему платят, чтобы воевал с теми, с кем надо. Если платить не станут, так он упырей своих куда угодно поворотить может. И ослабить его, стравить с этим москалем, или кем там был очередной самозванец, отличная идея. Передерутся, ослабеют. А уж своими силами потом…

В комнате при тусклом свете пары свечей собрались на разговор трое.

Федор Михайлович Плещеев, бывший тушинец, очень видный, деятельный и влиятельный на севере человек. По факту глава Рес-публиции, явный, показываемый всем. Названный претором. Поначалу, когда некоторые силы возвели его на это место, снабдили необходимыми ресурсами, он ощутил себя чуть ли не равным древнему императору Цезариусу. Но даже его достаточно молодой и неопытный разум все отчетливее понимал, все это лишь игра. И он, как не хотел это признавать и забивал в глубину своего сознания, не игрок, а фигура.

Особенно больно ему было смотреть на Деметриуса. Потому что с каждым днем он все больше понимал, что становится таким же как он. Поэтому и не пригласили его на сегодняшнее тайное заседание.

Князь, Александр Жирово-Засекин, тоже бывший тушинец, но рангом пониже. Во Псков он прибыл не так давно. Но поставлен был воеводой. Легатом, как того требовал вводимый обычай.

Третьим был Куракин, Иван Семёнович. Человек совершенно новый, сбежавший из Москвы. И как раз суть вечернего разговора строилась вокруг него и его амбиций, требований и предложений.

Слуг не было. У входа стояла проверенная и надежная охрана, потому что как известно, даже у стен есть уши. Трое сидели близко друг к другу, развалившись в достаточно удобных креслах, говорили.

Поначалу диалог шел об общих вещах и о том, что было сегодня в Сенате. Можно ли доверять этому пришлому вестнику, и если да, то насколько. Все трое сомневались что он сам изъявил желание взять, и после нескольких месяцев лазания по лесам и противостояния воле Рес-публиции и силам Лисовского, решил переметнуться к псковичам.

Но это было только для затравки. Все трое прощупывали друг друга. Александр и Федор здесь были весьма близки и их мнения не расходились. Хотя конечно, как и у всех достигших определенных верхов и власти лиц, дружба по тушинскому лагерю постепенно начинала трещать по швам ввиду некоторых финансовых разногласий, а также разных интересов людей, которых эти двое олицетворяли в сенате.

— Иван Семенович, скажи нам дорогой о главном. — Перешел к делу Плещеев. — Что со свадьбой. Готова ли невеста