Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

Лисовским. Капище, где он в дикости своей поклоны бил неведомым темным силам, проклятие на себя и на вас всех навлекая. Поэтому и победы вам не видать. И оружие в руках ваших держаться больше не будет. — Перевел дыхание. — Я! Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович, войском своим христолюбивым, названный царем Русским и Собор Земский по осени в Москве собирающий, всю эту нечисть пришел спалить.

Смотрел на них.

— Дотла спалить! Вы глазами своими видели! Что делал Лисовский! Вам за дела его отвечать! А как! То решим после сожжения. Ждите воли моей.

Я видел, что кто-то из стоявших начинал креститься, кто-то осматривался по сторонам, судя по всему, думая о побеге. Кто-то замер в ступоре, видимо смирился.

— Так, бойцы мои верные. Оттесните всех этих лесовичков к болоту. Чтобы сбежать не думали. Вам их проще сторожить будет. Ну и чтобы видели они, как горит то, что сделал их господин. Господин, гетман, решивший что черным колдовством может Святую Русь нашу побороть!

Началось движение. Лисовчики особо не сопротивлялись.

— Что местные? — Спросил я у Чершенского.

— Сказали там, у края просеки постоят. Вперед больно идти. — Нахмурился Чершенский. — Только старик и парень тот пошли. Остальные… Остальные смотреть будут, как горит все. Им хватит.

— Хорошо.

Я спешился. Тащить лошадь дальше не хотелось. Полыхнуть там должно прилично, а еще пара бочонков с порохом установлено. Может испугаться зверь, скинуть меня попытается.

— Идем, Ян Петр.

— Может… — Проговорил, словно простонал Сапега.

— Нет. Идем уж.

Мы двинулись дальше. За спиной я услышал карканье. Один голос птицы, второй, пятый. Поворачиваться смысла не было. Пришло понимание что на деревья, растущие по краю бурелома, слетаются птицы. Впереди, с той стороны в болоте, тоже происходила какая-то возня. Отчего? Видимо мы прилично распугали их место кормления. Тут же столько трупов не похороненных. Они питались пару месяцев падалью и горя не знали, а теперь, теперь эта кормовая база скорее всего исчезнет. Либо птицы наоборот решили, что раз собралось столько народу, то многих убьют и будет свежее мясо.

Чего гадать. Мы делаем то что должны, а природа живет сама по себе. Человек Смуты пока что слишком мал, чтобы хоть как-то значимо повлиять на нее. До промышленной революции еще прилично времени. Да и она не сразу дала людям инструменты.

Продвинулся вперед.

Бурелом и капище за ним было не узнать. Заваленное бревнами пространство. Запах стоял все тот же — гнилостный, тухлый. Столько покойников, болото рядом, еще бы тут пахло как-то иначе. Отчего?

Нас встретил Василий. Лицо его на удивление выглядело невероятно серьезным. Никакой дури, что обычно присутствовала, я не приметил.

— Готово все. Что с этими… С обвиненными делать?

Я видел что готово три костра. Дымятся, не сильно горят. Но рядом с каждым стоят воткнутыми в землю по десять факелов. Запали, брось в облитые маслом бревна. Оно займется, разгорится и такой костер тут поднимется, что мама не горюй!

Вокруг капища был выкопан ров. В нем плескалась мутная грязная болотная вода. Ну а за ним было сооружено все остальное.

Девять пленных, во главе со скрученным и избитым шляхтичем, стояли на краю. Люди Чершенского охраняли их. Мосток перекинут, по нему несколько шагов и вот они уже там, внутри круга.

— Эти? — Я уставился на замершего подле, чуть сбоку старика и паренька.

Они молчали, но спустя секунду Климент низко поклонился, ответил.

— Да, государь… Эти.

Пан смотрел на меня зло. Остальные находились в разной степени подавленности. Кто-то смотрел по сторонам, думал как бы удрать, кто-то молился, а кто-то смирился и просто немигающе смотрел на капище. Один даше вроде шептал что-то.

— Она придет… Она заберет нас всех. Она придет…

Жутковато было, что есть то есть. Птицы, собравшиеся на крайних деревьях, достаточно далеко вокруг нас, каркали все громче.

— Что, последнее слово у кого-то будет? — Проговорил спокойно, смотря на этих девятерых.

Все молчали. Только Стравинский пытался что-то прошипеть через кляп. Но ему давать слово я совершенно не горел желанием.

— Начинаем. — Махнул рукой.

Глава 6

Псков. Подвал допросной избы

Болело все.

Валуев лежал на лавке мокрый, избитый. Причем он не очень понимал, это эффект от того что его облили водой, или это потом он так исходит. Лупили его не то чтобы сильно. Больше для вида, старались оставить кровоподтеки. Нос, ироды сломали. От чего при дыхании он хлюпал и болел.

Зубы не выбили, уже и на том спасибо.

Но! Как-то не так чтобы смертным боем по нему прошлись. Степан Андреевич вспоминал отца своего, Андрея Валуева. Царство небесное ему, пал в самом начале Смуты в бесконечных стычках на границе Русского царства и Речи Посполитой. Так он бывало в юности так проходился по костям сына, что тот потом пару дней вставал с трудом. За дело конечно, не просто так от скуки. То нерадиво что-то сделает. То ерунду какую-то сморозит.

А когда он удумал за девками ночью в бане подглядывать, так батька так осерчал, что Валуев удрал от него в лес. Нашли насилу через два дня. И таких чертей ему батя тогда всыпал… Только вот служилый человек до сих пор не понимал за что. За побег или за подгляд, или и то и другое, поэтому так сильно досталось, что несколько дней лежал. Спина — то долго заживала.

А тут не приятно, но сносно. Жить буду.

Лежал боец и вспоминал.

А что спрашивали? Да обычно. Поначалу сколько у самозванца сил и кто с ним в полковниках. Зачем били не ясно. Для острастки только если. Ведь он это и так рассказал при всех на этом чудном вече их, именуемом по-западному мудро — Сенат. Дальше спрашивали, что в Великих Луках, но тут почти не били. А вот когда разговор зашел о другом. О том, почему он, Валуев, что верой и правдой должен был защищать землю Великих Лук, родную, отступился от дела этого, то пришлось сказать правду. Лисовский тому виной.

На удивление допрашивающий вздохнул тяжело, сказал кратко — «Ясно». Ведь Валуев излил всю душу, рассказал что видел, что слышал, и как отец его с ляхами бился и дед бился, и что сам он за ляха ну никак встать не может. Рука не поднимется. А тут еще лях — то не просто какой пан из Речи Посполитой в