Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

— Я же вижу, все пленные там работают, согнали их туда. И панов, и казаков, и людей служилых. Что там? Что там, государь московский? — В голосе его слышались нотки страха.

Ах вон оно что. А я то думаю, чего ты идти не хочешь. Боишься места, крови пролитой не на поле боя, а в жертву каким-то неведомым силам.

— Там. Капище. — Пожал я плечами.

Сапега перекрестился, проговорил.

— Храни нас господь, Дева Мария. — Покасился на лисовчиков за которых поручился.

— Ну видишь, эти люди не ведали что творят. Не думали. — Процедил я недовольно. — Ну или Лисовский был настолько умудрен в ведовстве, что околдовал их. — Опустил голос и добавил. — Запугал и они служили ему. И ты и я это знаем. И заразу эту надо с корнем выжечь.

— Так что там? Я слышал… — Сапега все больше выглядел испуганным и это на него вовсе не походило.

— Место, залитое кровью невинных жертв. Ни больше, ни меньше.

— Говорят, туда с неба… Ангел пал. — Проговорил он шепотом.

— Ангела не видел. Может пожар какой был. Местные да, что-то такое про зиму и про грохот говорили. — Улыбка расплылась на моем лице. Злая, по — настоящему волчья. Сапега аж отпрянул. — Только от этого не помер никто. — Продолжил говорить. — А вот Лисовский, то да. Там трупами вся земля укрыта. И кости эти вот лисовчики вываривали, туда тоже их стаскивали. А так. Болото, пожарище, бурелом. Выворотов много…

— И не страшно тебе? Игорь… — Он проговорил это тихо, смотря на меня расширенными глазами.

— Людей бояться надо. — Отрезал я. — А капище мы сухим хворостом сейчас заложим, чего там все и работают, и сожжем. Маслом польем, под пни порох заложим. Бочонки. Прогорит и не будет его.

— А… Люди?

— Я же сказал. — Смотрел ему прямо в глаза. — Восемь только повинны. Ну и девятый Эразм Стравинский.

Сапега промолчал, только перекрестился.

— Идем, ясновельможный пан.

Он не ответил, только кивнул натужно, словно делал огромное усилие над собой.

На удивление шляхтич, по душу которого мы пришли, не сопротивлялся. Слышал я, когда выводили его из малой каморки, где они втроем со Сшкуратом и Наумовым сидели, попрощался. Сказал с ухмылкой, но как-то обреченно:

— Первый я. За вами тоже придут. — Стал передо мной.

Его не раздели, только разоружили.

— Идем, ясновельможный пан. — Проговорил я холодно.

— Что, все же время пришло мое? — Хмыкнул он. В глазах печаль была и какая-то обреченность. Мотнул головой. — Эх… Предательством думал искупить, но видно не вышло.

— Не вышло. — Ответил я спокойно.

Тут он дернулся, злобно зашипел, но мои хорошо держали, тут же завернули руки на спину, связали.

— Я шляхтич! — Взревел он. — Я рыцарь!

Миг назад казалось мне, что смирился он. А вышло иначе. Поняв, что смерть пришла по его душу, словно проснулся. Глаза горели. Говорил, скаля зубы, слюной брызгал, вырывался.

— Я не холоп и не ровня… Не ровня холопам. Я с оружием в руках…

— Ага. Убивал ты их тоже с оружием в руках. Невинных. — Отрезал я. — Хватит. Староста сказал виновен, значит виновен.

— Что? Больше прочих⁉ А? А эти двое?Атаман, падаль такая, и Наум. Наум — то вообще из местных, он же их знал многих, а скольких извел. А! А я — то что? Мне они все, холопы. Как трава. Одного посеки, завтра другие поднимутся. Бабы новых нарожают.

Я выдал ему знатную оплеуху, хотел нос сломать, но решил что уж больно много чести.

— Этого отвести туда, где работают все пленные. — Приказал я.

— А ты что стоишь, Сапега? — Заорал Стравинский с новой попыткой обелить себя, спасти. — Ты! Сапега! Что лучше что ли? Ты там, под монастырем с ним стоял! Вы с Лисовским рука об руку! Вы! Вы! — Уставился на меня. — Он такой же упырь, как и Александр. Как Лисовский! Только хитрый! А! Что! Съел, падаль! Сейчас я все! Сейчас!

— Заткнись! — Взревел не выдержав Сапега. — Ты же рыцарь!

— Да и тебя, пана, проклинаю. И вас всех.

— Уведите его. — Махнул рукой. — И заткните.

Мои люди четко поняли приказ. Выдали ясновельможному пленнику несколько зуботычин, оплеух. Он шипел, ругался, но с каждым новым ударом пыл его все меньше и меньше был. Потом, чтобы совсем замолчал, запихнули кляп в рот.

— Добро. Ведите. И этих двух, Наумова и Шкурата. Только связать заранее. Тоже привести. Только отдельно. Не говорить ничего.

Повернулся к замершему с недовольной миной Сапеге.

— Едем.

Мы конно выдвинулись по дороге к капищу. Холм почти обезлюдел. Только мои люди, служилые, что не участвовали в работах близ проклятого места, занимались своими привычными делами. Местных видно не было никого.

Солнце вот-вот закатится за горизонт. Надо было доделать дело засветло. Девять человек привести к ответу. Как? Думаю, пускай решает Климент Дубля. Вряд ли это будет добро и гуманно. Но за то, что они тут сделали, это малая плата.

Ехали, а я раздумывал.

С одной стороны решение мне нравилось. Не большой я любитель смертоубийств. Люди живые нужны. Особенно свои. А тут и казаки более-менее обрусевшие уже, и дворяне да дети боярские, из-за Смуты гоняющие по всему государству Русскому и творящие черт знает что. Только треть примерно ляхи. Свои вроде, но… Большое такое НО. Они же, звери сущие, за Лисовского стояли. Многих мы перебили той ночью, всего каких-то несколько дней назад. В плен без особой надобности не брали. Только если сам человек сдавался. А таких от лисовчиков мало было. Кое-кто разбежался, но их ловили и добивали мои разъезды и патрули. А тут плен, это люди взятые преимущественно с самим Лисовским, самые ближние ему, хоть и поднявшиеся. Не просто же так Александр Юзеф их при себе оставил. И как таких живыми оставлять? Как отличить упыря от того, кто попросту не мог иначе. Да и что значит не мог? Конечно национального сознания у людей начала семнадцатого века еще нет. Не сформировалось оно в той форме, к которой привык я. Но сечь и рубить