Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

пан гетман ваш… Он же на востоке с Новгородцами дела решает, насколько я знаю. Я же вот. Я же туда не утек. Я земле — то верен. И не хочу, чтобы ее кровью залили, а по всем болотам трупы людей наших плавали.

Повисла тишина. Свеча трепетала. Горела она и казалось скоро потухнет.

— Толково. Я вот тоже крови не хочу. И пожара. Хочу, чтобы Псков стоял и дальше. Чтобы торговля шла, дело спорилось.

— Ну и шли тогда армию, этому Игорю показать кто тут главный. — Процедил Валуев. — Я — то что? Я пришел. Сказал все. Не верите… Ну что я могу сделать? А если Лисовский вам так люб, ну чего уж. Я когда ехал, с жизнью — то уже распрощался.

— Ишь ты какой. Распрощался он. — Усмехнулся дьяк. — Прямо-таки распрощался?

Пленник молчал.

— Ладно. Войско значит. На помощь Лисовскому получается. — Он чмокнул языком, замолчал.

— То не мне решать.

— А если, скажем. Игорь этот Лисовского побьет. До того, как мы придем, то что?

— Так Лисовский же… На востоке.

— А если нет. Если он в Холме?

— Ну так… Так тогда надо еще быстрее идти и бить вместе Игоря, чтобы ему от Смоленска силы не подошли. Я вот ваших сенаторов слушал… — Валуев сделал паузу. — Говорили они много, пока меня не вывели. Говорили, что за этим царем…

— Самозванцем.

— Самозванцем. — Поправился Валуев. — Стоит Трубецкой. А Трубецкой же и за Деметриуса стоял.

Дьяк вздохнул.

— Я во Пскове давно живу и на торг не раз ходил. На площадь. — Глаза его уставились на Валуева. — Много кого там видел.

Служилый человек дернулся. К чему это вел его оппонент? Как бы не заплутать в этих дебрях.

— Я — то не местный. Бывал у вас раза два.

— Вот. Много не местных больно во Пскове стало и окрест него. Ой много. — Вздохнул дьяк. — Войско значит. — Пожевал губами. — Скажи, а родич твой прямо точно седьмая вода на киселе? Не поддержит он нас.

— Точно. — Кивнул Валуев.

— Жаль. А то я бы тебя к нему отправил, со значением. И сенат бы мне слова не сказал. Я, как никак. — Лицо дьяка исказилось злой гримасой, явно недовольной. — Иван Леонтьевич Луговской не просто дьяк. А целый… А, господь, как запомнить-то… Рес… Прес… Притон… — Он мотнул головой. Слово он точно знал и даже Валуев понял, что эта комедия должна что-то именно ему показать. Только вот что? Он же просто служилый человек.

— Претон сената. — Наконец-то проговорил дьяк, уставился на пленника. — Власть кое какую имею. И господам наемникам бы предложил заняться теми делами, за которые им платят деньги.

Валуев молчал.

— А Трубецкого ты точно там не видел?

— Да точно. Крест положил бы, да только… Завтра думаю уже положить смогу. Рука пройдет и бок полегче станет.

Луговской уставился на него, вздохнул.

— Трубецкой толковый человек был. Если он Игоря вперед двинул… Думаю, как бы не просто Игорь он, а… Ну ты сам понимаешь?

— Не очень.

— Оно и ладно. — Дьяк вновь вздохнул, на этот раз задумчиво. — Еще чего сказать желаешь?

— Да я уже рассказал все.

— Ну тогда посиди. Кормить будем. А там может что изменится.

С этими словами дьяк позвал охранника, вышел. Дверь захлопнулась, и камера, в которой сидел Валуев, вновь погрузилась во тьму. А в голове у служилого человека после этого разговора стало еще больше вопросов, чем ответов. Что, черт возьми, происходит?

* * *

Девятерых пленников связали. Подвели к краю рва. По настилу, подгоняя, подтолкнули первого на ту сторону, и так следом по одному начали переводить всех. Третий не выдержал, не смог смотреть все это, попытался удрать, но тут же был остановлен ударом в бок. А потом дело завершила сабля. Упал, перестал двигаться. Его подхватили, раскачали и закинули через вырытый ров на сухие ветки.

Так даже было проще. Все же в бою, при попытке к бегству пал.

Семеро перешли, не сопротивлялись. Настал черед Эразма Стравинского. Он злобно зыркнул на меня, на собравшихся. Попытался выплюнуть кляп. Его толкнули вперед, за остальными, но тот дернулся, попытался растолкать сопровождавших, пробиться ко мне или куда-то еще мимо, удрать одним словом. Но Иван Чершенский лично следил, замерев с коротким копьем в руках. Когда все это началось, сделал шаг и вонзил без всяких слов острие шляхтичу в бок. Тот дрогнул. Вскинул голову, уставился на казака.

— Туда его, собратья. — Спокойно проговорил Чершенский. — Сабли вон.

— Нет! Нет! — Взревел кто-то из пленных казаков. — Браты. Мы же с вами! Мы же с Дону! Браты! Как же так!

— Ты, падаль, какому богу молился? — Процедил зло Чершенский. — Бабке костлявой. Так вот и расплата пришла. Милок.

Лицо его исказила злобная гримаса, оскалился.

— Вперед, братья.

Несколько человек последовали за пленниками, миг, другой, взмахи сабель, и тела всех девятерых легли на той стороне.

— Вот и покончено с этим. Отец. — Василий уставился на старика. — Ты доволен?

— Господь с тобой, казак. — Проговорил утомленно Климент Дубля. — Когда люди гибнут, как довольным можно быть.

— И то верно. Но, раз выбрал их, то так должно было.

— Да, казак. — Вздохнул тяжело местный староста. — Такое, что эти девять творили, простить нельзя.

— А с остальными что? — Проговорил хмуро Чершенский. Куда-то вся чудаковатость его делась. Серьезен был сверх меры. — Отпустишь? — Повернулся ко мне. — Государь. Отпустишь их?

— Церковь строить будут. — Ответил я спокойно. — Климент Дубля так решил. А я думаю, раз тот, кого пытали и мучали, раз все жители Холма сошлись на этом, то мне такое решение поддержать надо.

Повисла тишина.

— Государь. Дозволь, как все сожжем. — Вздохнул Чершенский. — Дозволь мне здесь остаться с моими парнями. Знаю я. Чудной я. Но…– Злобная ухмылка пересекла его лицо. — Приглядеть хочу за ними всеми. Так приглядеть, чтобы не один храм они построили, а несколько и не зароптали. За такими же глаз да глаз.

Секунду я обдумывал, но ответ дал вполне положительный.

— Если брат твой, полковник, не против, тебя оставлю с двумя сотнями.

— Спасибо.

Повисла