Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

Но мне больше некого просить'.

Ёлки-иголки. Я готовился к другому.

К человеку, который начнёт мне рассказывать про энергии, про то, что медицина всех губит, про то, что его травят. Оказывается, Цыганков уже сам себя наказал за свои поступки. И письмо его было совсем о другом.

Я не имел права лезть в чью-то частную жизнь. Но я хорошо понимал, что чувствует Цыганков. Понимал, что ему действительно плохо. Заслуживает ли человек прощения после всего, чего сделал? Не мне решать.

Помогу ли я ему? Скорее всего, да. Просто не могу иначе.

Я решил пока что ничего не отвечать. Вот посмотрю на дочь, а там видно будет. Мне в этом месяце нужно сдать в МФЦ бумаги на переоформление лицензии по лавке, так что совмещу два дела сразу.

Я закрыл ноутбук и отправился в стационар, в отделение терапии. В большей степени для маленькой проверки своей праны, я выпил отвар, и мне нужно было посмотреть, как он работает.

— Александр Александрович, — обрадовалась Татьяна Тимофеевна. — А мы вас не ждали. Какими судьбами?

— Просто так, можно сказать, — улыбнулся я. — Давайте по тяжёлым пациентам пройдёмся.

Первым была бабушка из шестой палаты, восемьдесят один год, с пневмонией. Я потянулся к ней праной.

Отклик пришёл с задержкой. Заметной. Я проверил, что всё у пациентки хорошо, влил немного праны. Сделал запись себе в блокнот.

Второй — мужчина пятидесяти двух лет, декомпенсация по сердцу, четвёртые сутки. Отклик ещё хуже.

Третий был в четвёртой палате, и вот тут я оказался очень кстати.

— Вот эту я вам как раз хотела показать, — сказала Агишева. — Хабарова, шестьдесят три года. Третья госпитализация за полгода.

— С чем?

— Формально со слабостью и нарушениями ритма. Фактически с калием два и девять.

Я взял карту.

— Восполняете?

— Восполняем, — Агишева поджала губы. — Капаем, поднимаем до нормы, она уходит домой. Через шесть недель приезжает обратно с тем же самым. Александр Александрович, я уже всё перебрала. Диуретики она не получает, я лично проверяла назначения. Поносов нет. Почки смотрели, креатинин в порядке. Эндокринолог думал про альдостерон, но там…

— Там давление, — сказал я, глядя в лист. — Давление у неё какое?

— Высокое, — сказала Агишева. — Сто семьдесят на сто. И на трёх препаратах не сбивается толком.

Высокое давление, низкий калий, и всё это упорно возвращается.

— Отёки?

— Небольшие, к вечеру.

Мы вошли в палату. Хабарова Нина Григорьевна оказалась полной аккуратной женщиной.

— Нина Григорьевна, — сказал я. — Я вам задам странные вопросы. Не удивляйтесь.

— Да я привыкла, — вздохнула она. — Меня уже всё на свете спрашивали.

— Не всё. Что вы едите?

— Да что все едят, — сказала она. — Ничего вредного.

— Тогда конкретнее. Вы что-нибудь принимаете, что вам не врач назначил? Травы, добавки, что-то из аптеки без рецепта, что-то от кашля, что-то для похудения?

— Нет, — сказала она.

Я подождал, специально сделал паузу.

— Ну, сироп только, — сказала она.

Ага.

— Какой сироп?

— От кашля, — она пожала плечами. — Обычный. Я его пью, у меня горло сохнет, я курила когда-то. Хороший сироп, натуральный, без химии. С корнем солодки.

Ёлки-иголки.

— Как долго пьёте?

— Да я его года три пью, — сказала она удивлённо. — А что? Он же травяной.

— Сколько в день?

— По-разному. Флакончик за два дня уходит. Ну, за полтора.

Агишева за моим левым плечом сделала очень короткий вдох.

— Нина Григорьевна, — сказал я. — Спасибо. Вы только что сами поставили себе диагноз.

— Я?

— Да, вы. Солодка. Точнее, глицирризиновая кислота, которая в ней содержится. В маленьких дозах и коротким курсом это нормальное отхаркивающее средство, им лечатся сто лет и правильно делают. А если пить её три года по флакону за полтора дня, она начинает работать как гормон. Блокирует фермент в почке и заставляет организм задерживать натрий и выбрасывать калий. Отсюда ваше давление, которое не сбивается тремя таблетками. Отсюда ваш калий. Отсюда слабость, отёки к вечеру и перебои в сердце.

— От сиропа? — переспросила она. — Доктор, он же травяной.

— Нина Григорьевна, у меня своя лавка с травами, — сказал я. — Через дорогу от рынка, «Шёпот Полыни», может, слышали. Я травы люблю, я их сам собираю. И именно поэтому я вам говорю: «травяное» не значит «безобидное». Наперстянка тоже трава, и от неё останавливается сердце. Аконит трава. Табак, между прочим, тоже трава. Слово «натуральный» — это не про безопасность, это про происхождение. Вы три года принимали лекарство в дозе, которую вам никто не назначал, и оно честно сделало то, что умеет.

Она молчала, потом растерянно кивнула. Мы вышли в коридор. Агишева уже открыла историю болезни.

— Отменяем сироп, — сказала она. — Совсем.

— Совсем и сразу. Восполняете калий, магний тоже посмотрите, он у неё почти наверняка тоже низкий, они гуляют вместе. Ренин и альдостерон сдайте обязательно, они у неё будут оба низкими, и это нам подтвердит диагноз окончательно и снимет вопрос с гиперальдостеронизмом раз и навсегда. И через месяц контроль калия и давления. Я вам предсказываю: половина её гипертонии уйдёт сама.

— Я про солодку знала, — сказала Агишева с досадой. — Я это в институте учила. А тут не догадалась, хотя у меня столько опыта за плечами!

— Татьяна Тимофеевна, добавьте в опросник в отделении отдельную строку. Спрашивайте про травы, сиропы, добавки, спортивное питание, чай для похудения.

Она это даже записала. А я вдруг сообразил, что за все двадцать минут разговора о солодке я ни разу не проверил прану. Диагноз я поставил вопросом. Интересно…

— И ещё один, — сказала Агишева, останавливаясь у второй палаты. — Поступил вчера ночью по «скорой». Двадцать семь лет. И я его не понимаю, Александр Александрович.

— Что там?

— Тахикардия сто тридцать, давление сто шестьдесят на сто, тремор, потливость, психомоторное возбуждение, не спал двое суток. Классика для передозировки чем-нибудь стимулирующим. Мы его прокапали, к утру ритм сто, ему легче. Но у него, — она замялась, — рот.

— Что со ртом?

— Посмотрите сами.

Парень сидел на кровати.

— Здравствуйте, — сказал я. — Александр Александрович, заведующий терапией.