Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

А вот это уже интересно.

— Слушаю.

— Павел Викторович, — призналась она.

Ёлки-иголки. Кречетов!

Тогда, в субботу, Карина от меня вышла и во двор не пошла. Осталась в главном корпусе. Я ещё, помню, машинально отметил и забыл.

Ёлки-иголки. Я — тот человек, который догадался про беременность Лизы раньше самой Лизы, но три месяца не замечал, что главврач и психиатр…

Да и подумать такого не мог про Кречетова! Который как раз мне говорил, что семьи у него нет…

— Понял, — сказал я. — Поздравляю!

— Вы не удивились, — сказала она с подозрением.

— Удивился, — улыбнулся я. — Просто не показываю этого.

— Александр Александрович, я в панике, — заявила Карина Вячеславовна.

— Из-за чего конкретно?

— Из-за всего конкретно, — сказала она. — Он главный врач. Он мой руководитель. Вы понимаете, как это выглядит? А если через полгода что-то пойдёт не так? Мне уходить из больницы? Куда, в Саратов?

Я слушал и понимал, что говорит она вообще не про Кречетова.

— Карина Вячеславовна, — сказал я. — Скажите честно. Вы сейчас боитесь того, что вас осудят, или того, что вы снова оказались зависимой от мужчины?

Она замерла.

— Второго.

— Так я и думал. Потому что первое — это сплетни, они переживаемы. А второе — это Власов.

— Не говорите про него, — быстро отвела взгляд она.

— Скажу, — сказал я. — Власов сделал вам страшную вещь. Он превратил вашу подпись в его инструмент. И с тех пор у вас в голове стоит очень простая формула: если я подпускаю мужчину близко, я теряю управление своей жизнью.

— Не то чтобы…

— И вот теперь, — продолжил я. — Вам снова нравится главврач. Ну конечно вы в панике. У вас не паника, у вас флешбэк.

— Так это же плохо, — сказала она глухо.

— Это не плохо и не хорошо. Карина Вячеславовна, психиатрическое отделение держится на вас. Да, вы потеряли независимость, и более зависимы от его решений. Но ваши заслуги остаются вашими несмотря на личную жизнь. Ваша репутация в этом городе построена не Кречетовым, а вами, и если кто-нибудь при мне скажет иначе, я с этим человеком лично поговорю.

Она чуть улыбнулась.

— То есть вы… за?

— Я вообще не должен быть ни за, ни против, — усмехнулся я. — Но если так угодно, то скажу, что я за. И потом, я вам сказал смотреть на то, что происходит с вами рядом с этим человеком. Так вот теперь ответьте мне на один вопрос. За эти три месяца вас стало больше или меньше?

Она думала долго.

— Больше, — сказала она.

— Вот это и есть ваш анализ, — сказал я. — Всё остальное — тревога, а тревогу, простите, вы лечите профессионально.

Карина Вячеславовна засмеялась.

— Вы невыносимы, — сказала она.

— Мне говорили.

Она встала и пошла к двери.

— Вы заслуживаете быть счастливой, — сказал я вслед.

Она обернулась и улыбнулась. Потом ушла, а я занялся работой.

После обеда ко мне явился Шарфиков.

Он вошёл ко мне в кабинет и вытянул руку.

— Второй укол надо делать, — сказал он трагически.

— Надо, — согласился я.

— Саня, ты не понимаешь.

— Чего я не понимаю?

— Меня весь этаж знает, — сказал Шарфиков. — Я сегодня иду по коридору, а Светлана из регистратуры мне говорит: «Станислав Олегович, а ёжик не приходил?» А в буфете мне налили компот и сказали: «Это от коллектива, за мужество».

— Хороший коллектив, — сказал я.

— Кристинка сделала мне на телефон обои, — продолжал он с нарастающим отчаянием. — С ежом. Я не знаю, где она взяла эту фотографию, но у ежа на ней такое лицо…

— У ежей нет лиц.

— У этого есть! — сказал Шарфиков. — Он смотрит на меня с осуждением, Саня. Каждый раз, когда я разблокирую телефон, меня осуждает ёж.

Я не выдержал и засмеялся.

— Тебе смешно, — сказал он мрачно. — А мне на укол идти.

— Стас, — сказал я. — Хочешь профессиональный совет?

— Хочу.

— Иди сейчас в приёмное, а потом расскажи всем всё сам. Подробно, с деталями. И первым засмейся.

— Зачем⁈

— Затем, что над историей, которую человек рассказывает сам, смеются два дня. А над той, которую он прячет, смеются два года.

Он посидел, потом хлопнул себя по коленям и встал уже совсем другим человеком.

— Ладно. Пойду, — сказал он. — Только знаешь что? Я расскажу так, что виноват буду не я.

— А кто?

— Ёж, — твёрдо сказал Шарфиков. — Он первый подошёл.

— Он шёл по своим делам.

— Саня, — сказал Шарфиков от двери, — не порти мне версию.

И ушёл на второй укол, довольный собой.

А через двадцать минут после его ухода пришёл Тоха.

— Саня, — сказал он. — Можно кое-что личное спросить?

Я мысленно поставил галочку в графе «норма советов за день» и кивнул на стул.

— Давай.

— Это про Анжелику, — сказал он.

Разумеется.

— Слушаю.

Тоха собрался.

— Она завела канал, — сказал он.

— В смысле?

— Ну, канал. Про нашу пару, — он покраснел. — «Педиатр и хирург». Она снимает всякое, как я прихожу с суток, как она мне еду греет, как я засыпаю за столом. Смешно, вообще-то. У неё уже четыре тысячи подписчиков за месяц.

— Так, — сказал я. — И в чём проблема?

— А в том, что она хочет снимать в больнице, — сказал Тоха. — Говорит, что «люди хотят видеть реальную жизнь врачей». А я…

Он замолчал.

— А ты чего хочешь?

— Я не хочу, — сказал он. — Я вообще не хочу, чтобы меня снимали. Мне неловко. Я и в кадре-то деревянный. Но она говорит, что я стесняюсь её увлечения. Что ей это важно, что она первый раз в жизни делает что-то своё, а я не поддерживаю. И она права же. Ей это правда важно, я вижу.

Ёлки-иголки.

— Так, — сказал я. — Тоха, во-первых, ты прав, никаких съёмок в больнице. У нас весь коридор — это персональные данные. Я тебе это говорю не