Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

— Здесь⁈

— Здесь. Просто воротник блузки, прошу вас.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего, но расстегнула.

Слева над ключицей кожа была натянута.

— Давно это у вас? — указав рукой, спросил я.

— Месяц, — сказала Ольга. — Может, полтора. Оно не болит, я поэтому и…

— Поэтому и не пошли, — закончил я. — Стандартная история.

Я закрыл на секунду глаза и активировал прану. Короткий импульс, сейчас я мог работать только так.

И увидел, что внутри у Ольги целая цепочка. Над ключицей, потом в подмышке, потом ниже, к средостению. И структура была неправильная. Это же…

Прана резко отключилась. Я открыл глаза и понял, что голова кружится.

— Александр Александрович? — Ольга приподнялась. — Вам плохо?

— Мне душно, — сказал я. — У вас тут ужасная вентиляция, я напишу жалобу.

Она нервно засмеялась. Хорошо. Пусть смеётся, мне нужно было десять секунд, чтобы в голове прекратился звон.

Ну и вот тебе, Саня, за твою инициативу. Пошёл менять бумажку и заодно заглянуть по просьбе старого шарлатана, всё ли у его дочки хорошо. Всё у неё хорошо. Просто прекрасно у неё всё.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — У вас увеличены лимфоузлы. Плюс температура, потливость, похудание. В медицине этот набор называется В-симптомы, и он означает, что вам нужно срочно обследоваться.

Она посмотрела на меня.

— Это рак? — спросила она напрямую.

— Я не знаю, — сказал я. — И это не вежливость, я действительно не знаю. Так может выглядеть лимфома. Так может выглядеть туберкулёз лимфоузлов, инфекционный мононуклеоз, реакция на кошачью царапину и ещё десяток вещей. И это я смогу сказать только после биопсии.

— А если лимфома?

— Если лимфома, — сказал я, — то вам крупно повезло, что вы сидите в этом окне, а я пришёл разбираться с документами. Потому что лимфома — одна из немногих онкологий, которые лечатся до полного выздоровления.

Но для этого нужно было точно знать, что это за лимфома. Я мог бы сейчас поработать праной. До тумана в глазах и полной потери сил, но уменьшил бы узлы. Только вот патолог потом посмотрел бы в микроскоп и написал «неспецифическая гиперплазия». И Ольга Валерьевна ушла бы домой с бумажкой, что она здорова, и с процессом, который никуда не денется.

Забавно. Цыганков сорок лет мучается, что снимал людей с лечения своими камнями. А я сижу и понимаю, что могу сделать то же самое, только более изящно.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Дайте мне ваш телефон. Не для того, о чём вы подумали, у меня есть Лиля, и она страшная женщина.

Ольга неожиданно фыркнула.

— Сегодня вечером я звоню в Саратов, в областной онкодиспансер. Завтра вы сдаёте кровь у нас, я сам подпишу направление, без очереди. В пятницу вы едете на консультацию. Если возьмут биопсию сразу — значит, сразу, если запишут — значит, я позвоню ещё раз, и запишут на ближайшее число.

— Я не могу в пятницу, — сказала она. — У меня смена, и Валентина Петровна в отпуске, и…

— Ольга Валерьевна.

— Что?

— У меня в терапии лежала женщина, которая тоже не могла, — сказал я. — Полгода не могла. Потом смогла, но было уже поздно, и вся её работа прекрасно обошлась без неё. Всегда обходится.

Эту историю я придумал, но она подействовала.

Она помолчала, а потом кивнула. Написала мне свой номер на обратной стороне какого-то бланка.

— А документами-то займёмся? — спросила она.

— Точно, — я протянул ей остальные документы.

Из МФЦ я вышел минут через двадцать. Постоял, подышал воздухом. Прана уходила стремительнее, чем я думал. И я всё ещё не придумал способ, как её наладить.

Записал использование праны в своей таблице, отметил время, особенности. И отправился домой.

Утром в среду я пришёл в больницу в семь двадцать и обнаружил у себя в приёмной Марью Ильиничну.

— Александр Александрович, — сказала она трагически. — У меня кабинет затопило.

— Что случилось?

— Трубу прорвало. А у меня там картотека… Ещё никого в поликлинике толком нет, что делать?

Я отправился к ней в кабинет. Да, прорвало трубу, и пол залило знатно. Воду фтизиатр перекрыла сама, надо было спасать её карты. Засучил рукава, принялся перетаскивать коробки с её бумагами прямо в коридор.

Верхние коробки не пострадали, но нижняя пострадала довольно сильно.

— Что там было? — спросил я.

— Двадцать девять человек, — сказала Марья Ильинична. — Первая группа. Там график приёма расписан от руки, и отметки.

— Например?

— Например, что Сорокин пьёт, и его надо ловить дома в четверг, потому что в пятницу он уже никакой, — она посмотрела на меня. — Светочка всё это начала переносить в электронные карты, но этого, например, не напишешь. За это меня уволят.

— За это вас надо в пример ставить, — сказал я. — Ладно. Смотрите, как сделаем.

Я вытащил из ящика первую карту, разлепил, положил на подоконник в коридоре.

— Сушим не феном и не на батарее, иначе всё склеится в кирпич. Раскладываем по одной на любой горизонтальной поверхности, страницами вверх. Остатки перенесём в конференц-зал, он всё равно стоит закрытый.

— Мне никто не даст конференц-зал.

— Марья Ильинична, — сказал я. — Кто у нас заместитель главного врача?

Она на секунду задумалась.

— Вы.

— Вот и я так думаю.

Она улыбнулась и принялась раскладывать карты. Я же позвонил Петровичу, тот как раз уже пришёл на работу, велел прийти чинить трубу.

Работали молча. Я успел сфотографировать каждую коробку и залитый угол для акта.

— Александр Александрович, а вы знаете, что у меня кабинет на третьем этаже? — вдруг спросила Марья Ильинична.

— Я же не слепой, — удивился я. — А что?

— А не должно быть на третьем, — сказала она. — Фтизиатр должен сидеть отдельно, со своим входом и своей вентиляцией. У меня кашляющий человек с бациллярной формой поднимается по общей лестнице вместе с беременными из женской консультации.

Я перестал раскладывать карты и посмотрел на неё. Вот это было гораздо интереснее прорванной трубы.

— Вы об этом сообщали?

— Всем, — сказала она устало. — Прошлому главврачу говорила. Он говорил, денег нет. Потом писала в надзор, оттуда пришло предписание, его положили в папку. Я привыкла,