Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

Тоха выдохнул с явным облегчением.

— Стоп, — сказал я. — Не радуйся. Я вижу, что ты сейчас пойдёшь и скажешь ей: «Мне Агапов запретил». Так не делай.

— Почему? — смутился он. — Это же правда.

— Правда, — сказал я. — Но так ты спрячешься за меня, и получится, что ты бы и не против, просто злой начальник.

— И что тогда?

— А тогда во-вторых, — сказал я. — Тоха, ты сказал ей «Я не хочу, чтобы меня снимали, мне неловко»?

— Не такими словами, — сказал он. — Я говорил, что «нельзя», «не положено», «неудобно»…

— То есть ты говорил про правила, — сказал я. — А не про себя. Ты ей ни разу не сказал: мне лично от этого плохо.

— Ну как я скажу, — он поморщился. — Это как-то… по-детски.

— Это по-взрослому, — сказал я. — По-детски — это искать правило, за которым можно спрятать своё «не хочу». И вот что я тебе предлагаю сделать. Сядь и скажи ей три вещи. Первое: твой канал — это здорово, и я на самом деле им горжусь. Второе: в больнице съёмок не будет никогда, и не потому, что я не хочу, а потому что там пациенты. Это наша работа, а не место для съёмок.

— Так.

— И третье, самое главное: меня не снимай в лицо. Не потому, что стыдно за тебя, а потому что я так устроен, мне плохо в камере. И тут же дай ей взамен что-нибудь настоящее.

— А что взамен?

— Ну подумай. Что ты можешь дать, что не нарушает ничего?

Тоха задумался.

— Голос, — сказал он. — Я могу говорить за кадром. Мы можем обсуждать медицинские темы друг друга, чтобы у неё был материал. И давать ей советы.

— Ну вот, — кивнул я. — Так и договоритесь. А ей скажи, чтобы в педиатрии тоже ничего не снимала.

Тоха кивнул.

— Спасибо, Сань, — проговорил он. — Как обычно, выручил.

Он вышел, а я решил сходить к фтизиатру. Марья Ильинична сидела в своём кабинете над телефоном с непонимающим лицом.

— Александр Александрович, — увидев меня, сказала она. — Вы в этих штуках понимаете?

— Смотря в каких.

— Внук мне записал. — Она развернула ко мне экран. — Тут какая-то женщина показывает, как делать оладьи. Я хотела посмотреть ещё раз, а оно исчезло. Я нажала, и всё, нет ничего. Он говорит, там есть какое-то «сохранённое», а я не нахожу.

Я взял телефон и принялся искать.

— Вот, — сказал я через полминуты. — Смотрите. Вот эта иконка внизу, флажок. Нажимаете на неё, и всё, что вы отметили, лежит здесь. Ваши оладьи никуда не делись.

Она наклонилась и прочитала.

— Правда. Вот они, — она подняла на меня глаза. — А вы можете сделать так, чтобы этот флажок был большой?

Я сделал шрифт крупнее и заодно вынес ярлык на первый экран.

— Всё, — сказал я. — Теперь при включении первое, что вы видите, это ваши оладьи.

Марья Ильинична вдруг засмеялась.

— Знаете, Александр Александрович, — сказала она. — Мне внук два раза объяснял. И оба раза я не поняла. А тут вот стало понятно!

— Ну ему тяжело представить, что кто-то может не разбираться в телефонах, — улыбнулся я.

— Во-вот, — она отложила телефон. — Мне его дочь подарила на юбилей, мол вот мама, пользуйся. Какое там! Две недели только пыталась понять, как с него звонить.

— Верю. Я зашёл сказать, что с тем хулиганом всё решили. Он не сам травил, его наняли. Я разобрался.

— Спасибо, — кивнула она. — Я и не сомневалась, что вы докопаетесь до справедливости.

Мы ещё немного посидели, и я вернулся к себе.

После работы я отправился в МФЦ. Нужно было разобраться с бумагами лавки, а заодно и посмотреть на дочь Цыганкова.

— Добрый день, — сказала девушка. — Что у вас?

На бейдже было написано Симонова Ольга Валерьевна.

Похожа. Не сильно, но есть в лице что-то от того человека с фотографии на форуме двенадцатилетней давности.

— Переоформление лицензии, — сказал я. — Розничная торговля, изменение перечня видов деятельности. Вот заявление, вот выписка, вот квитанция.

— Давайте.

Она взяла папку и начала листать. А я очень внимательно посмотрел на неё, а затем проверил праной.

И увидел кое-что очень серьёзное… Цыганков просил проверить, всё ли в порядке с его дочерью. Так вот, с ней всё было совсем не в порядке.

Глава 10

Ольга Валерьевна Симонова сидела за стеклом окна номер четыре и в третий раз объясняла мне, что ей нужен мой паспорт, а паспорт у меня был в руке.

— Вы меня слушаете? — спросила она.

— Слушаю, — сказал я.

На самом деле я целиком был сосредоточен на ней самой.

Тридцать четыре года, а выглядит на сорок. Кожа сухая и бледная, под глазами мешки. И воротник блузки застёгнут на верхнюю пуговицу, хотя в зале жарко.

Она была похожа на отца, я видел его старые фотографии. Это точно его дочь.

— Александр Александрович, у вас всё в порядке? — спросила она уже другим тоном. — Вы бумаги забыли?

— Нет, — сказал я. — Ольга Валерьевна, простите за бесцеремонность. Вы давно температуру мерили?

Она замерла.

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что я врач, — сказал я. — И я вижу, что вам сейчас нехорошо.

Ольга помолчала. Оглянулась на соседнее окно, где девушка выдавала кому-то выписку, и заговорила тише.

— Тридцать семь три. Каждый вечер, третью неделю. И… я подумала, это ковид, ну или что-то такое. Я болела в марте.

— Ночью потеете?

— Простыню меняю каждый день, — сказала она. — Но у меня окно на юг, и в комнате душно.

— Похудели?

— Пять килограммов, — сказала Ольга и улыбнулась. — Вообще-то, я даже была рада.

Часто слышал это от женщин. И каждый раз внутри что-то опускалось, потому что «я похудела и рада» в моей профессии почти никогда не бывает хорошей новостью.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. —