Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

— У неё увеличены лимфоузлы, — сказал я. — Несколько групп. Плюс температура по вечерам, потливость и потеря веса. Это набор, который требует немедленного обследования.

— Это рак?

— Это подозрение, — сказал я. — Не диагноз. Диагноз ставит патолог по кусочку ткани. Так может выглядеть лимфома, так может выглядеть туберкулёз, так может выглядеть ещё десяток болезней. В пятницу она едет в Саратов, в областной онкодиспансер. Я уже договорился. Вы и сами должны знать порядок.

Он молчал.

— Лимфома, — сказал он наконец. — Это же…

— Это, из всей онкологии, самое благодарное. Лимфомы лечат до полного выздоровления, в том числе на третьей стадии. Не все и не всегда, но лечат. Именно поэтому мне не нужны ничьи инициативы.

— Что вы имеете в виду?

— Сейчас объясню, — сказал я. — Валерий Петрович, вы не подходите к дочери. Не звоните, не пишете, не караулите у МФЦ. Не встречаете её у подъезда. Ничего.

Он вскинул голову.

— Я её отец.

— Вы человек, который ушёл, когда она была классе в третьем, — сказал я ровно. — И появитесь ровно в тот момент, когда ей нужно ехать на биопсию. Знаете, что будет? Она не поедет в Саратов. Она будет две недели разбираться с вами. Плакать, кричать, звонить матери, ходить по своим подругам и рассказывать, что папа нашёлся через двадцать лет. И на биопсию у неё не останется ни времени, ни сил.

— Я не буду…

— Будете, — сказал я. — Не потому, что вы плохой. Потому, что вы шестьдесят с лишним лет живёте с этой историей и хотите её закрыть. И, что важнее, вы хотите закрыть её сейчас, потому что понимаете: если она заболеет всерьёз, потом может быть поздно. Это по-человечески понятно. Но это не про неё, это про вас.

Цыганков смотрел в пол.

— Я мог бы просто быть рядом, — сказал он тихо. — Я же ничего не буду делать. Только рядом.

— А ещё?

— Что?

— Я спрашиваю, а ещё что вы собирались? — повторил я. — Валерий Петрович, вы собирались лечить её вашими камнями? Хотя сами же и убедились, что они не работают!

Он не ответил.

Ёлки-иголки.

— Я не собирался, — наконец выговорил он. — Я не такой дурак, каким был! Я не буду её лечить, я знаю, что это не работает! Я всё знаю!

— Вы знали и в нулевых? — спросил я.

— Нет, — сказал он.

— Валерий Петрович, я не хочу быть с вами жестоким, — сказал я. — Но вы четыре раза в своей жизни решили, что понимаете в человеке больше, чем врач. И погибли люди. И я знаю, что вы вините себя и сами. Но я не позволю вам сделать ничего такого с вашей же дочерью.

Он сидел, вцепившись в кепку.

— А когда?.. — он поднял голову. — Когда можно будет?

— Когда закончится лечение, — сказал я. — Или когда выяснится, что лечить нечего и это была банальная инфекция. Тогда приезжайте, стойте у подъезда, пишите ей письма, делайте что хотите, это уже не моё дело.

Цыганков долго молчал.

— Хорошо, — сказал он и начал подниматься со стула, тяжело, обеими руками упираясь в колени. — У меня к вам просьба.

— Слушаю.

— Скажите мне результат. Когда узнаете. Просто одно слово, есть или нет.

— Скажу, — сказал я.

— Правду скажете? Не пожалеете меня?

— Я вас не жалею, — ответил я. — Скажу как есть.

Он вдруг усмехнулся.

— Верю.

Он снова надел кепку и ушёл. Я посидел минуту, глядя на закрытую дверь.

До последнего ждал от него какого-то второго дна. Что он что-то знает. Что он поймёт про мою прану, скажет какое-нибудь слово, откроет какую-нибудь тайну, и я хотя бы получу зацепку.

Никакого дна не оказалось. Просто больной старик, который сорок лет назад поверил жулику в Саратове, испортил четыре жизни и свою заодно, а теперь приехал в чужой город на автобусе и таскал в сумке коробку с камнями.

Обычный человек. Никакой магии.

А потом я достал свою таблицу. Записывал расходы своей праны, но надо было искать закономерность.

Итак. Что у меня есть? Использования, своё самочувствие, время латентности. Открыл новую страницу и начал писать.

«Гипотеза. Прана — не заряд, а функция. Работает как любая функция организма: зависит от сна, питания, симпатического тонуса. Ухудшается при истощении. Тренд к снижению, возможно, необратим. Разброс внутри тренда управляем».

Дальше.

«Вывод первый. Я потратил половину этого года впустую».

И это было чистой правдой. Сколько раз я включал прану просто потому, что мог? Посмотреть, что у пациента с печенью, когда через два часа придёт биохимия. Проверить, действительно ли у бабушки болит колено, когда достаточно было рентгена по ОМС.

«Вывод второй. Правила расхода».

Не использовать там, где диагноз ставится осмотром, анамнезом или анализом. Не использовать для подтверждения того, в чём я уже уверен. Использовать только в ситуации, где обычная медицина не успевает по времени. Заранее знать, что именно я ищу. Не шарить наугад. Записывать всё. Не для отчёта, а потому что это единственный доступный мне научный метод в этой абсурдной ситуации.

Выгляжу сейчас как сумасшедший. Заместитель главного врача районной больницы пишет протокол по использованию сверхъестественных способностей. С нумерацией пунктов.

Хотя, если честно, а что мне ещё делать? Свечки жечь? Медитировать? В моём распоряжении не было ни магической академии, ни учителя, ни книжки с ответами. Так что как умею, так и разбираюсь.

Я перевернул лист и написал наверху: «Приоритет».

Смысл был простой. Если у меня осталось, условно, тридцать серьёзных вмешательств до полного нуля, то я должен заранее знать, на что я их потрачу.

'1. Дети. Любые, всегда, без обсуждения.

2. Острое состояние, когда до диагноза нужно меньше часа, а диагноз меняет тактику.

3. Симонова О. С. при необходимости, после морфологии.

4. Лиля. Отец и мать. Дядя. Родные вне очереди.

Не тратить: диагностика при наличии времени. Хроника. Собственное любопытство. Чужое любопытство. Никогда на демонстрацию'.

И отдельной строкой добавил:

«Допустить, что не сработает. Тогда я останусь просто врачом. Это, в общем, немного».

Так, всё. Хватит философии, у меня жалоба на столе лежит. Пора заняться работой.

«…врач Дегтярёв в грубой форме отказался госпитализировать мою мать, Кузнецову Раису Фёдоровну, 78 лет,