Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

— Осмотры сами проводите?

— Сам. Двести человек за смену.

— Двести человек, — повторил я. — За сколько времени?

Он замялся на полсекунды.

— За два часа примерно.

Я посчитал в голове. Тридцать шесть секунд на человека, включая манжету. Всё понятно.

Но я не стал этого говорить. Я вообще собирался в этом разговоре говорить как можно меньше.

— Тяжело вам, — сказал я.

— Тяжело, — с готовностью согласился Мельников. — Но я не жалуюсь. Мужики хорошие. Они ж ко мне не только по травме идут, они идут просто поговорить. Я для них там… ну, единственный, кто в белом.

— Верю.

— И я им помогаю, — сказал он. — Не только таблетками. Я им режим объясняю, питание. Вы же знаете, какой у нас режим. Двенадцать часов, ночные через два дня, а дома дети, семья и всё прочее. Люди приходят на смену уже выжатые. Я им говорю, мол мужики, вам надо чем-то держаться.

Я взял ручку и стал что-то писать в блокноте. Просто чтобы Мельникову было легче говорить.

— Чем держаться? — спросил я.

— Ну, поддержка, — сказал Мельников. — Витамины группы B, магний. Я им подбираю индивидуально, у меня всё-таки химическое образование, я состав читаю не как в аптеке читают. Аптечное всё дорогое и половина пустая, вы же сами знаете.

— Знаю.

— А я беру нормальное. И развешиваю по порциям, чтобы человек не думал. Пришёл, взял пакетик, размешал, выпил.

— Развешиваете сами?

— Сам, — сказал он. — Дома, на кухонных весах. Пакетики покупаю на маркетплейсе, зип-локи. Знаете, там по тысяче штук, дешёво совсем.

Он рассказывал это легко. Как человек, который не совершает преступления, а работает сверхурочно и хочет, чтобы это заметили.

— Роман Андреевич, — сказал я. — А сырьё где берёте?

— Так у нас же на складе, — сказал Мельников. — У нас же ингредиентка идёт, комбинат по добавкам работает. Там кофеин фармакопейный, там таурин, нормального качества, лучше, чем в спортпите. Я договорился с кладовщиком, он мне по остаткам отдаёт. Оно всё равно списывается, там же по нормам списание идёт, естественная убыль, недовес мешка. Ну и…

Он остановился.

— Я не воровал, — сказал он быстро. — Вы не подумайте. Это списание. Это всё равно уходит.

— И не думаю, — сказал я.

Я действительно не думал. Я знал.

Он выносит сырьё с комбината. По договорённости с кладовщиком, под видом естественной убыли, дома фасует его на кухонных весах в зип-локи по тысяче штук за копейки, а потом отдаёт мужикам с ночной смены. И, судя по всему, отдаёт не бесплатно. Разница между «я помогаю» и «я торгую» тут стирается настолько плавно, что он и сам не заметил, где перешёл границу.

И он думает, что эту схему я оценю, как врачебную инициативу. Что это будет плюсом при его устройстве. Он не понимает, что делает на самом деле.

А самое интересное, это невозможно доказать.

У меня на руках есть протокол лаборатории на порошок, который попал ко мне незаконно. Сам порошок состоит из веществ, которые продаются свободно: кофеин, синефрин, йохимбин. Следы ацетона и хлорид-ионов — это плохое сырьё и грязная тара, нарушение технологии. Кладовщик, если его спросят, скажет, что ничего не отдавал. Мельников скажет, что помогал коллегам из личных запасов. И оба будут выглядеть убедительнее меня, потому что я — заместитель главного врача, который зачем-то полез в чужое дело.

Хорошо. Тогда думаем не про доказательства, а про людей.

Вариант первый: я его не беру. Пишу отказ, обосновываю, ссылаюсь на квалификацию. Что происходит дальше? Мельников остаётся на комбинате. Только теперь он будет знать, что зам главного врача его почему-то не пропустил, и станет осторожнее. И порошок будет тот же, а я буду сидеть в нескольких километрах и ничего не видеть. А Тарасенков просто заведёт в больницу другого человека, другим путём, потому что ему нужен не Мельников, ему нужен свой человек в моём учреждении.

Вариант второй: я его беру. Он получает трудовой договор, должностную инструкцию и подпись под ней. Всё, что он пишет, я вижу. Всё, что он делает в здравпункте, перестаёт быть частным делом комбината и становится частью деятельности учреждения, за которую отвечаю я. А значит, у меня появляется законное право туда войти, посмотреть журналы, посмотреть аптечку.

И третье. Он не циник.

Мельников сидит передо мной и с настоящей, неподдельной гордостью рассказывает, как он помогает мужикам держаться. Он бросил органику ради больной матери, шесть лет тянет пятьсот человек в одиночку и искренне считает, что порошок — это его личный вклад в здоровье района. Он не понял, что делает. Думает, что дал людям витамины, а дал полтора грамма кофеина за смену.

Его просто надо переучить. А переучить можно только того, кто сидит от тебя через коридор.

— Роман Андреевич, — сказал я и отложил ручку. — Давайте я вам сначала измерю давление.

Он засмеялся.

— Да зачем, у меня всегда высокое.

— Вот поэтому.

Он вздохнул и закатал рукав. Я принялся за измерение.

Сто шестьдесят на сто два. Пульс девяносто восемь, и не то чтобы совсем ровный.

— И часто у вас так? — спросил я.

— Да всегда, — сказал Мельников. — Это у меня семейное, у отца тоже было.

— Скорую вызываете часто?

Он посмотрел на меня внимательно.

— А вы откуда знаете?

— Я заместитель главного врача, — сказал я. — И такие вещи могу узнать легко.

— Ну… было, — сказал он. — Нервы. Часто без выходных пашу.

— Диагноз какой поставили?

— Нарушение ритма, — сказал он неохотно. — И тревожное расстройство написали. Но это ерунда, это они всегда пишут.

— Роман Андреевич, — сказал я. — Вы вот мужикам магний подбираете. А себе?

— Себе некогда.

Я собрал его бумаги.

— Документы приму, — сказал я.

— Спасибо. Александр Александрович, я правда…

— Не всё, — сказал я. — У меня есть условия. Обучение вы проходите по нашей программе. Программу составлю я. С первого числа вы ведёте документацию здравпункта по нашей форме и сдаёте мне ежемесячно. И вы становитесь на диспансерное наблюдение как сотрудник. ЭКГ, холтер, биохимия, всё как положено.

— Да зачем мне холтер…

— Затем, что я не подписываю допуск к работе человеку с давлением сто шестьдесят на