Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

сто два и неровным пульсом, — сказал я. — Вы сами предсменные осмотры проводите. Представьте, что вы сейчас на своём месте, а я к вам пришёл с такими цифрами. Вы бы меня пустили в цех?

Он помолчал.

— Не пустил бы, — признал он.

— Вот и я не пущу. Согласны?

— Согласен, — сказал Мельников и улыбнулся.

Он ушёл, а я ещё минуту сидел и смотрел на дверь. Что ж, пока всё складывается как надо.

Ольга Валерьевна Симонова пришла ко мне в десять пятнадцать

— Проходите, — сказал я.

Она села и положила передо мной результаты анализов.

Гемоглобин сто восемнадцать. Лейкоциты в норме, лимфоциты по нижней границе. СОЭ сорок два. ЛДГ четыреста восемьдесят при верхней границе двести пятьдесят. Щелочная фосфатаза повышена умеренно. Кальций нормальный, и это хорошо. Общий белок на нижней границе.

— Плохо? — спросила Ольга.

— Не плохо, — сказал я. — Ожидаемо. Это ровно то, что я предполагал во вторник.

— А что означает эта ЛДГ?

— Лактатдегидрогеназа, — сказал я. — Фермент, который есть в каждой клетке. Когда клеток делится много и они быстро гибнут, он выходит в кровь. Сам по себе он ничего не говорит. Он бывает высоким при инфаркте, при гепатите, при гемолизе, даже после хорошей тренировки. Но в вашей ситуации, вместе с СОЭ, вместе с температурой и вместе с тем, что я у вас пальпирую, он подтверждает, что процесс активный, и он системный.

— То есть это точно…

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Диагноз ставлю не я. Диагноз ставит патологоанатом, который посмотрит ваш узел под микроскопом и сделает иммуногистохимию. Всё, что делаю я и вот эти бумажки, это основание для того, чтобы вас взяли без очереди. Понимаете? Я собираю вам пакет документов. Как вы собираете человеку пакет на субсидию.

Она вдруг засмеялась.

— А вот так понимаю, — сказала она. — Так гораздо понятнее, чем когда мне говорят «надо обследоваться».

— Значит, работаем. Пятница, Саратов, десять утра, второй этаж, кабинет двести четыре. Направление у вас, талон у вас, ваши анализы приложены. Мужа берите с собой, для поддержки.

— У меня нет мужа, — сказала Ольга. — Был, но мы развелись.

Автоматически подумал, что это было бы интересно знать её отцу. Но я дал слово.

— Понятно, — кивнул я. — Простите.

— Ничего, с этим поздравлять надо, — улыбнулась женщина. — Я и одна справлюсь.

Я кивнул. Всё это время сидел и держал прану выключенной. Потому что сейчас моё вмешательство ничего бы не изменило.

Ольга ещё раз поблагодарила меня и вышла.

В одиннадцать я зашёл к фтизиатру.

После потопа и моих распоряжений Марью Ильиничну перевели в кабинет с отдельным входом. Отлично.

— Александр Александрович! — сказала она. — Садитесь. Я пирог из дома принесла.

— Марья Ильинична, я на десять минут.

— Пирог с капустой, — строго сказала та. — Садитесь.

Я сел. Против пирога с капустой аргументов не нашлось.

— Хороший кабинет, — сказала она. — Окно на восток. И бактерицидку новую поставили, я подпишу акт.

— Подпишите.

— Только зачем, — сказала Марья Ильинична вдруг.

Я поднял глаза.

— В смысле?

— Да в прямом, — она аккуратно поставила чашку. — Александр Александрович, вспомните, сколько мне лет. Только не вслух. Я в колонии двадцать два года отработала, там у меня было по сорок человек с открытой формой одновременно, и я тогда думала, что вот выйду на волю, в поликлинику, и будет мне тишина и старость. И вот я сижу тут. И работаю до последнего, потому что мне некому это отдать.

— Ставка одна?

— Ставка одна. И желающих ноль. Молодёжь во фтизиатрию не идёт, вы же знаете почему. Это не онкология, тут ни статуса, ни денег, тут алкоголики, бездомные и вечная маска на лице. А если я уйду, кабинет закроют. Мои пациенты поедут в Саратов, а они в автобус не сядут. Они таблетки-то через день пьют. Через год будет вспышка на весь район. Так что я работаю до последнего.

Я слушал и не перебивал.

— У вас кто-нибудь на примете есть? — спросил я. — Хоть кто-то, кого можно уговорить?

— Нет, — покачала она головой.

Я сделал себе мысленную пометку. Надо обговорить этот вопрос с Кречетовым. Опыт Марьи Ильиничны никем не заменить, но ей тоже пора бы и отдохнуть.

— Спасибо за пирог, — поблагодарил я.

— Заходите ещё, — сказала Марья Ильинична. — С вами приятно чаёвничать.

В мэрию я отправился к двум часам дня. Сначала решил все вопросы у себя в кабинете, а потом отправился к Старовойтову.

Мэр из-за стола не вышел, только указал на стул.

— Садитесь, Александр Александрович, — сказал он. — Вы по какому вопросу?

— По автобусу.

— По какому автобусу?

— По вашему, — сказал я. — У администрации на балансе стоит ПАЗ. Тридцать второй, две тысячи семнадцатого года. Он возит школьников с сентября по май, и в июне–августе стоит в гараже. Мне он нужен один день в неделю. Четверг.

Старовойтов взял карандаш и повертел его в пальцах.

— Вы в чужой карман хорошо смотрите, — сказал он.

— Вы сами меня взяли на такую должность в мэрии, — сказал я. — Смотреть, где у района лежит неиспользуемый ресурс.

— Зачем вам автобус?

— Игорь Валентинович, вы прекрасно знаете, что из многих посёлков до Аткарска на транспорте не добраться. У нас есть буханка, которая возит нескольких врачей на выезды в сёла. Но будет удобно раз в неделю подвозить на транспорте людей из сёл в поликлинику. Нужна ваша подпись. Водитель ваш, штатный. Топливо наше, из моего фонда. Всё, что вам от этого прилетит, это строчка в отчёте о том, что администрация обеспечила транспортную доступность медицинской помощи в сельской местности.

— Красиво говорите, — сказал Старовойтов. — Но с первого сентября автобус снова будет возить детей в школы.

— В четверг он детей не возит, — сказал я. — Я смотрел расписание подвоза. Четверг у вас единственный день, когда обе смены закрыты первым рейсом, и машина свободна с девяти утра до трёх часов дня.

Старовойтов посмотрел на меня и коротко, неохотно усмехнулся. Придвинул к себе чистый лист, что-то на нём написал и отчеркнул.

— Подпись будет, — сказал он. — Пользуйтесь.

Я