Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

— Так они ж дорогие! — возмутились из середины зала.

— Дорогие, — согласился Шарфиков. — Только таблетку в худшем случае можно перестать пить. А то, что вам уже вкололи, обратно не достанешь ни за какие деньги.

С третьего ряда внезапно встала бабушка в вязаной кофте, прошла к столу и поставила рядом с коробкой Шарфикова полиэтиленовый пакет.

— Станислав Олегович, — сказала она громко, на весь зал. — А это моё. Посмотрите, а?

Шарфиков заглянул в пакет. В зале повисло молчание.

— Как вас зовут?

— Нина Фёдоровна.

— Нина Фёдоровна, тут у вас двадцать две ампулы и шесть блистеров, и я половину названий вижу впервые с института, — заметил он. — Давайте так. Сейчас я лекцию дочитаю, а потом вы останетесь, и мы это разберём вдвоём.

— А то мне сын говорит выбрось, а я боюсь, — сказала бабушка. — Вдруг понадобится.

— Мы разберёмся, — улыбнулся Стас.

Дальше он рассказал про сроки годности. Про то, что открытые капли в глаза, сиропы и капли в нос живут не до даты на коробке, а недели. Дата указывается для закрытых упаковок.

Он перечислил то, что должно быть в каждой аптечке. Жаропонижающее. Обезболивающее. От аллергии. Что-то для желудка. Бинт, пластырь, антисептик. Термометр и тонометр. И постоянные препараты с запасом на две недели.

Про тонометр он сказал отдельно, что после пятидесяти это самый главный предмет во всей коробке. Потому что таблетки от давления пьют не «когда шумит», а каждый день, и проверяют не по самочувствию, а по цифрам.

Снова повторил, что антибиотиками не надо лечить простуду. И добавил про порошки, которые разводят в кружке, что там внутри уже есть жаропонижающее, а человек сверху пьёт его же таблеткой и за день набирает дозу, от которой потом страдает печень. И что ребёнку при температуре нельзя обтирания водкой и уксусом, потому что это не лечение, а отравление через кожу.

— А барсучий жир? — спросил мужчина у окна.

— Барсучий жир — это жир, — сказал Стас. — Если вам нравится, ешьте. На бронхит он не действует.

— А мне помогает!

— Вам помогает время, — мягко ответил Шарфиков. — Бронхит проходит за две недели с жиром и за две недели без жира. Жир просто идёт рядом и забирает себе всю славу.

Зал засмеялся, и мужчина у окна засмеялся вместе со всеми.

Я сидел и слушал, и даже не нужно было с чем-то помогать. Помню, как Стас боялся даже за комиссии взяться. А теперь сам читал лекцию, и читал её замечательно. Я гордился им.

Ёлки-иголки. Кажется, я где-то что-то сделал правильно.

Вслух я ничего такого не сказал. Подошёл после, когда он уже сидел с Ниной Фёдоровной и её пакетом.

— Саш, ну как? — вскочил он на ноги. — Всё нормально?

— Всё отлично, — улыбнулся я. — Ты молодец.

Он покраснел, и вернулся к Нине Фёдоровне и её аптечке.

В субботу я снова оказался на работе, и меня неожиданно поймал Цыганков.

Не уехал. Как я и думал, задержался в Аткарске.

— Валерий Петрович, доброе утро.

— Александр Александрович, — встрепенулся он. — Я к вам. Тут это…

Он протянул мне пакет.

— Тут деньги. Двести восемьдесят тысяч. Я всё, что было, снял.

— Уберите.

— Александр Александрович, вы не поняли. Это не вам. Это ей, на лечение, если понадобится. Только чтобы она не знала, от кого. Вы же можете как-нибудь так сделать, чтобы через больницу?

Как это вообще выглядит со стороны? Утро субботы, а заместителю главврача протягивает пакет с деньгами мужчина в кепке.

— Валерий Петрович, я не беру наличные. Ни для себя, ни для пациентов, ни от кого. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Не потому, что я такой честный, а потому, что видел, как это заканчивается.

— Я не хотел…

— Её лечение по закону бесплатное. Химиотерапия, если она понадобится, оплачивается фондом, и там ваши двести восемьдесят тысяч не нужны. Деньги нужны в другом месте, дорога в Саратов, жильё, если придётся ездить курсами, что-то по мелочи. И на это я никак не смогу передать деньги от больницы. Так что заберите.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Вы правы. Я как-то… я копил и не знал, куда девать.

— Валерий Петрович, а теперь про вас. Сколько лет вы отекаете?

Он вздрогнул.

— Что?

— У вас отёки. Одышка при подъёме на второй этаж. Вы же сами терапевт, вы пьёте что-то от сердечной недостаточности?

— Я…да я на себя рукой махнул.

— А вот это зря, — серьёзно сказал я. — Я не вправе лезть в вашу жизнь с советами. Но если вы когда-нибудь всё-таки решитесь открыться дочери, то ей нужен здоровый отец. Мы договорились, что пока что вы не будете лезть к Ольге. Так займитесь пока собой.

Он помолчал.

— Смешно, — сказал он. — Я приехал сюда из-за дочери, а вы про меня говорите.

— Ничего смешного, обычное дело, — ответил я. — Эхо, кровь, калий, креатинин, суточное давление. И четыре препарата каждый день, а не когда плохое самочувствие. Вы это всё сами тридцать лет людям говорили.

— Говорил, — согласился он.

— Значит, знаете, что я прав. Это всяко будет лучше, — добавил я, и зашёл в главный корпус.

Через окно увидел, как Цыганков постоял ещё немного, а затем ушёл. Пакет он убрал за пазуху, и это уже был прогресс.

А в час дня ко мне пришла Ольга. С выпиской из областного онкодиспансера.

Всё сделали как надо. Биопсия под местной анестезией, взяли лимфоузел целиком, гистология и иммуногистохимия, результат будет через десять дней. И ей поставят диагноз.

А лечение я могу теперь начать сейчас. И пока Ольга рассказывала про поездку, я начал воздействовать на неё праной.

Прана откликнулась с задержкой, но всё-таки ещё работала. Я пока что не трогал лимфоузлы, решил начать с симптоматики. Терморегуляция. Потовые железы. Вечернее возбуждение, которое не даёт заснуть.

Тут была своя логика, и она была не героическая, а расчётливая. Диагноз мне уже не нужен, его поставит патолог, и я на это никак не влияю. А вот десять дней ожидания — это уже моя зона.

Пока что я не брался за само заболевание, а оказывал паллиатив. Быстро заметил, как много праны на это уходит. Но