Выжить в битве за Ржев. Том 9 - Августин Ангелов

взгляде чувствовалась та болезненная сосредоточенность, которая свойственна людям, привыкшим выслеживать жертвы и убивать наповал. Он происходил из семьи бедных баварских крестьян, и война для него стала шансом выбиться в люди. Его кумиром был не только фюрер, а и непосредственный начальник Райнер, которому он подражал во всем: в манере говорить, в жестах, даже в том, как штурмбанфюрер смотрел и наклонял голову. Вебер надеялся продвинуться, угождая и подражая начальству.

За спиной у Вебера маячил обершутце Пауль Циммер — самый молодой из пятерки, высокий неуклюжий парень с щеками, покрытыми угревой сыпью. Ему было всего девятнадцать, и он попал на фронт совсем недавно прямо из гитлерюгенда, где даже выбился в функционеры и руководил отделением на местечковом уровне в своей Саксонии. Но он сам попросился на передовую. Его глаза все еще горели фанатичным блеском юношеской убежденности, он свято верил в каждое слово, произнесенное фюрером. Циммер не знал другой жизни, кроме той, где он с детства воспитывался на идеях национал-социализма. Он был самой уязвимой и одновременно самой опасной частью группы, потому что его максимализм не знал компромиссов.

И наконец, пятым, стоявшим чуть в стороне от остальных, был шарфюрер Гюнтер Майер — невысокий плотный мужчина с залысинами на голове. Майер был радистом. Он редко вступал в разговоры, предпочитая молчать и слушать. Но его молчание было обманчивым — в его глазах всегда читалась холодная расчетливость. До войны Майер работал электриком на заводе «Сименс». И его мотивация была сугубо рациональной: он верил в техническое превосходство Германии и в то, что победа в этой войне наконец-то обеспечит его стране место под солнцем на многие следующие поколения. Что больше никогда немцы не почувствуют того унижения, в которое вверг их позорный Версальский мир 1919 года.

Зибер перевел взгляд на Гофмана. Спор с этим бритоголовым субъектом назревал. И гауптштурмфюрер понимал, что не может позволить себе проиграть в подобной дискуссии. Он должен был поставить оппонента на место. Если он покажет слабость, эта пятерка сожрет его живьем. Но, если он слишком перегнет палку, Райнер получит повод отстранить его от командования. Потому в подобном споре нужна осторожность.

— Вы говорите о слабости, обершарфюрер, — произнес Зибер медленно. — Но позвольте мне спросить: что такое слабость в данном случае? По-моему, слабость — это когда солдат жертвует тактической целесообразностью ради того, чтобы продемонстрировать свою идейную чистоту. Слабость — это когда мы бьем по лесу из всех орудий или бомбим, не зная наверняка, где находится цель. Мы потратим снаряды и бомбы, привлечем внимание, но не уничтожим такого хитрого противника, как Ловец. Настоящая сила диверсанта — в терпении. В умении ждать в засаде и выслеживать врага долгое время, чтобы прикончить его наверняка.

Гофман нахмурился. Его кулаки сжались, и на минуту показалось, что он ударит Зибера. Но он на этот раз сдержался и промолчал, потому что все-таки имел какое-то понятие о воинской дисциплине и субординации.

— Мне одному кажется, что это звучит не так, как учит нас фюрер? — сказал вместо Гофмана Беккер, делая шаг вперед. — Вы предлагаете не стремиться атаковать. Вы не хотите бить врага прямо сейчас. Вы хотите спрятаться в ожидании, пока враг сам не пройдет мимо!

Зибер повернулся к нему. Взгляд его стал ледяным.

— Ты думаешь, Беккер, что я боюсь? — спросил он тихо. — Я потерял брата. Я видел, как умирали мои люди. Я не боюсь ничего. Но я не хочу повторять ошибок. Как только приказ Райнера будет выполнен, когда наша артиллерия и авиация ударят по этому проклятому русскому лесу, — Ловец уйдет.

Беккер тупо уставился на командира, кажется, задумавшись, а Зибер добавил:

— Ловец уже ушел, я почти уверен. И теперь мы будем гоняться за ним долго. Может, неделями, теряя людей в этих чертовых лесах и болотах. А если бы мы подождали, выдвинулись незаметно и провели тщательную разведку, то смогли бы уже сейчас ударить наверняка и ликвидировать его лагерь.

Циммер, который до этого стоял молча, вдруг выступил вперед с горящим взглядом.

— Но подождать — это предать идею! — выкрикнул он. — Фюрер сказал: мы должны наступать, мы должны уничтожать врага, где бы он ни находился! Если мы будем чего-то ждать, мы проявим слабость, недостойную арийцев!

Зибер усмехнулся. Он видел в этом юнце отражение собственного прошлого — той наивной веры, с которой он сам начинал войну. Но теперь он знал правду. Война не была игрой для идеалистов.

— Скажи мне, Пауль, — произнес Зибер, глядя парню прямо в глаза. — Ты уже видел, как умирают рядом под вражеским огнем твои товарищи? Как они кричат от боли, когда у них отрывает ноги? Как они плачут, называя имена матерей, когда осколки распарывают животы и выворачивают внутренности? Ты когда-нибудь хоронил их в болоте, потому что не было времени на достойное погребение?

Циммер побледнел. Его губы дрогнули, но он не ответил, лишь отрицательно покачал головой.

— Значит, ты еще не видел настоящей войны, — продолжил Зибер, и голос его стал жестче. — А я видел это много раз. И я понял одну вещь: глупая храбрость убивает. Она убивает не врагов, а своих. Мы не можем позволить себе бездумно бросаться в атаку и думать, что это сделает нас героями. Настоящий герой — тот, кто возвращается с победой, а не тот, кто слепо следует за пропагандой.

Наступила тяжелая тишина. Пятерка смотрела на него с разным выражением: Гофман — с ненавистью, Беккер — с яростью, Вебер — с любопытством, Циммер — с замешательством, Майер — равнодушно, как всегда.

Наконец Майер негромко произнес, нарушив затянувшееся молчание:

— Герр гауптштурмфюрер, вы говорите о том, что мы должны быть хладнокровными и расчетливыми. Но где же тогда арийский дух? Где та истинно арийская страсть, которая движет нами?

Зибер повернулся к нему и пристально посмотрел в глаза.

— Арийский дух, Майер, — сказал он медленно, — не в криках и не в позах. Он — в делах. Если я смогу выследить Ловца, если я уничтожу его отряд, если я сделаю то, что не смогли сделать другие, разве это будет не доказательством моего арийского духа? Или вы думаете, что фюрер спросит: «А как вы это сделали?» Нет. Он спросит: «Сделали ли вы это?» И я хочу ответить: «Да, я сделал».

Майер замолчал, задумчиво кивнув. Гофман же сжал кулаки и пробормотал:

— Ваши доводы слишком затейливы для нашего