Выжить в битве за Ржев. Том 9 - Августин Ангелов

* * *

Дневник Полины Макаровой. Окрестности станции Панино. 01.05.1942

Первомай мы встретили, как и предполагали: в палатках. Землянки к празднику успели построить только для командного состава. А наш отрядный медпункт, который за это время превратился в маленький полевой госпиталь, по-прежнему размещался в палатках. С утра комиссар Вербицкий произнес короткую речь, и нам даже налили по сто граммов водки, — той самой, что обещали.

Я стояла у костра, сжимая в руках алюминиевую кружку, и смотрела на Колю. Он сидел чуть поодаль, на пне, и не пил. Он просто смотрел на огонь, и я видела, как пламя отражается в его глазах, делая их пустыми и далекими. Афганец лежал у его ног, положив голову на лапы, и тоже не двигался, словно чувствовал настроение хозяина. Праздничного настроения у меня не было, потому что я тоже чувствовала скорбь. Ведь и я хорошо знала покойную Клаву.

— За победу! — провозгласил Вербицкий, и мы выпили.

Это было не празднование, а словно бы поминки. Водка обожгла горло, но внутри сразу стало теплее. Все говорили о том, что сегодня — праздник, день мира и труда. Но вокруг нас, как и все последние недели, были лес, наши палатки, и немного западнее, за лесом — война. Боевые действия продолжались и днем, и ночью всего за несколько километров от нас по линии деревень Бельково, Захарово, Клипуново, Гридино, Собакино, Чайниково. Грохот артиллерии не умолкал ни на минуту, и я знала, что на передовой прямо сейчас гибнут люди, совсем молодые парни, которые умрут в этот первромай и никогда больше не увидят мирного неба.

— А вот и наши артиллеристы! — услышала я голос старшины Панасюка.

Я обернулась. Со стороны речки, которую прозвали Мерзкой, видимо, из-за мутной грязной воды и топких берегов, к нам направлялась группа веселых красноармейцев. Они шли по тропинке между сосен. Командир дивизиона, капитан-артиллерист с прокопченным лицом, подошел к костру, снял фуражку и бодро поздоровался.

— С праздником, товарищи! — сказал он, и голос его звучал радостно. — Мы тут неподалеку на берегу расположились. Слыхали, что у вас тут вроде бы празднуют. Вот и решили присоединиться.

— Проходи, капитан, — сказал комиссар Вербицкий. — С нами не заскучаешь.

Артиллеристы недавно развернули по-соседству на берегу реки Мерзкой свои пушки. Они оказались рядом с нами, почти вплотную, разбив свой лагерь прямо за ручьем, в полусотне метров от крайних палаток нашего лазарета. Их капитан сказал, что с этого высокого берега удобнее будет корректировать огонь гаубиц по позициям немцев за лесом. Но я, помню, тогда еще подумала: «Не слишком ли близко? Мало ли что случится? Вон, в небе все время „рама“ висит». А Валя тогда сказала прямо: «Если немцы пронюхают, что здесь пушки, то нам всем конец».

Но праздник брал свое. Постепенно настроение улучшалось даже у Коли. Мы разговаривали, поедая тушенку, которую выдали к праздничному дню. Кто-то из артиллеристов принес гармошку и запел. Другой пустился в пляс вокруг костра. И на какое-то время мне показалось, что мы все — одна большая дружная семья. Я сидела рядом с Валей, смотрела на лица бойцов, — уставшие, но улыбающиеся, — и думала о том, что даже на войне есть место для простого человеческого тепла…

День первомая клонился к вечеру, но только мы с Валей ушли от костра к лазарету, чтобы проведать раненых, как земля содрогнулась от взрыва. Потом — второй взрыв. Третий. Четвертый. Взрывной волной тряхнуло так сильно, что я упала.

— Вставай! — закричала Валя, которая была рядом. — Артналет! Немцы бьют из гаубиц! Поднимайся! Скорее!

Я вскочила, и в этот момент где-то совсем рядом раздался другой оглушительный грохот. Сзади раздался вой падающего снаряда, и я упала на землю, закрыв голову руками. Взрывная волна ударила по спине, осыпав меня землей и щепками. Я подняла голову и увидела, как высоко в небо взлетают столбы земли, огня и дыма. Крики, стоны, треск ломающихся сосен. Все смешалось в одну жуткую, оглушающую какофонию.

— В укрытие! — заорал кто-то из бойцов.

Я рванула к окопам, которые мы вырыли для себя на случай обстрела. И там мы с Валей пересидели артналет. Но, как только вылезли оттуда и поспешили к раненым, я увидела, как в небе над деревьями кружат черные силуэты самолетов. Это были «Юнкерсы». Они заходили на бомбежку, и я поняла, что они на этот раз ударят не по станции, а по нашему лесу. И через несколько секунд бомбы посыпались на позиции артиллеристов.

— Поля! — крикнула Валя. — Артиллеристов накрывает! Весь дивизион под бомбами!

Я поняла это и без нее, глядя на то, как валятся под разрывами высокие сосны с перебитыми стволами. Бомбы падали одна за другой, превращая берег речки Мерзкой в подобие ада. В промежутках между разрывами я слышала, как ржут обезумевшие от ужаса лошади, как кто-то отчаянно кричит. А над головой вывали сирены «Юнкерсов».

Налет длился целую вечность. Казалось, что этот кошмар не кончится никогда. Но самолеты улетели так же внезапно, как и появились. Наступила передышка, жуткая и звенящая, которая бывает только после грохота взрывов, когда в ушах стоит непрекращающийся звон, а сквозь него слышатся треск пожаров и стоны умирающих.

Я поднялась, отряхнулась и побежала туда, где еще минуту назад был бивак артиллеристов. Картина открылась мне страшная. Запах горелого мяса, крови и пороха ударил в нос с такой силой, что меня чуть не вывернуло наизнанку. Я видела, как все перевернуто: воронки, обгоревшие стволы пушек, разбитые повозки, искалеченные лошади, разорванные тела людей, разбросанные по земле. Раненые лошади не ржали, они предсмертно кричали какими-то дикими голосами и бились в агонии, но я не могла им помочь. Я не могла ничем помочь не только умирающим животным, но и людям. Палатки нашего лесного лазарета смело взрывными волнами. Многие раненые, которых мы выхаживали, оказались мертвы. Их тела разметало на отдельные фрагменты… И я могла помочь лишь тем, у кого еще оставались шансы на жизнь.

— Помогите! — услышала я чей-то слабый голос.

Я побежала на звук. Под обломками разбитой повозки лежал молодой красноармеец. Его нога была перебита осколком, и он истекал кровью. Я опустилась рядом, наложила жгут, стараясь, чтобы руки не дрожали. Он смотрел на меня широко раскрытыми