Вера стада - Джеймс С. А. Кори

создает слишком большую нагрузку на метаболизм и организм вынужден, понимаете ли, переходить в режим экономии. Вроде поедания мертвых для того, чтобы получить их токсины. Но это уже второй пример оральной переработки себе подобных. Любопытно, да? Ну то есть мне это представляется любопытным.

За окном что-то мелькнуло – сознание Тоннера приняло пролетевшее мимо существо за голубя, которым оно наверняка не являлось. Это стало обычным делом: вещи казались не тем, чем были в действительности.

– Вы попали на корабль с Оллстином и той зубастой женщиной, – припомнил Тоннер. – А Остенкур был с Алькором, Илси и прочими.

Джеллит виновато пожал плечами:

– Джессин мне рассказывала. Наверное, я загнал это глубоко внутрь.

– Странно, что только не застревает в голове. Да, помню, другие об этом тоже говорили. Просто я не сопоставил.

– Может, это ничего не значит. В голове что-то звякнуло, вот и все, – сказал Джеллит, наконец отправив в рот ложку каши. Пища выглядела клейкой и холодной. Надо было поторопиться с обедом.

– Вы… вы часто их вспоминаете? Тех, с кем сюда попали?

– Например, Джессин? Да, иногда по десять раз на дню. Я бы отдал глазной зуб, чтобы снова всех собрать. Пусть даже с кампаровскими дурацкими шуточками. Черт побери, даже с Рикаром Доматином. В смысле, Бран, Кирик и Соммерсон – приличный народ, но в той группе было что-то особенное. Какая-то химия. У нас был прогресс.

– Ты вспоминаешь Илси?

Тоннер не позволил своему голосу дрогнуть:

– И ее тоже, иногда. Она была хорошей сотрудницей. Ум острее шпаги и организационные способности, которых мне недостает.

– Она не… – начал Джеллит и словно бы сбился. – Она могла бы обойтись с тобой помягче.

Тоннер расправил очередной листик псевдосалата и откусил, наслаждаясь вкусом размятой зубами целлюлозы. Потом склонил голову к плечу:

– С тобой что-то творится?

Джеллит выпрямился и моргнул – вроде бы утвердительно: он явно к чему-то подбирался. Тоннер взмахнул пустой вилкой:

– Просто ты редко касаешься личного. И разговор об Илси, бросившей меня ради Алькора, наводит на мысль, что и у тебя случилось какое-то дерьмо.

Тощий Джеллит собрался возразить. Он уже мотнул головой, но вдруг сник:

– Да, может быть, и так.

– Кто-то дал тебе отставку.

– Да. – Джеллит отрывисто засмеялся. – Я воображал, что стану кое для кого радостным сюрпризом, да вот не вышло.

– Один из моих знакомых?

– По лаборатории.

– Я к тому, что не мне читать тебе нотации насчет смешения рабочего и личного. Когда мы сошлись с Илси, куча народу стала мне объяснять, почему это плохо, – сказал Тоннер и снова взялся за еду.

– Помню, – кивнул Джеллит. – Правда, до меня все доходило через третьи руки, но… не знаю. По-моему, я плохо понимаю… людей. Странно, да? Я всю жизнь разбираюсь, как устроен мир, а сломался на том, что каждый знает по умолчанию.

– Не скажи. Никто ничего не понимает в любви. И в сексе. Никто не скажет, что пошло не так у тебя и того, кто тебя отверг. Мы все – пучки эволюционных инстинктов и поведенческих стереотипов.

– Не уверен, что меня это утешает.

– Расскажешь, что случилось?

Джеллит помолчал и мотнул головой:

– Пожалуй, нет. Просто… Когда ты думаешь об Илси, о том, что оказалась не такой, какой ты ее себе представлял, – ты способен ее простить?

– Не знаю, – ответил Тоннер. – Она не просила прощения.

Отобедав, Тоннер вернулся в главную лабораторию. Большую часть работы по производству пищи и уходу за аквакультурами он переложил на Бастьена Корхема, но самое интересное оставил себе. Оставались неразрешенные вопросы, связанные с питанием – и с проектом в целом. Сейчас искусственные утробы представляли собой сто восемнадцать прозрачных мешков с жидкостью, размером не более ладони. В каждом просматривалось крошечное, не больше ногтя, скопление клеток. В медри он два года занимался выращиванием экспериментальных животных – но там были поросята и ягнята. Эти тоже выглядели как бесцветные клочки паутины, но им суждено было развиться не в подопытных животных с врожденными почечными болезнями или нарушениями иммунитета. Они готовились стать людьми, по крайней мере те, что дотянули бы до конца внутриматочного развития. Тридцать два образца уже пришлось выбросить как негодные.

Примерно таким же был обычный процент выкидышей. Только те, кто работает с живыми организмами, знают, сколько вариантов отказа в них встроено от природы. Вечная игра в «приставь одно к другому», идущая в рамках великого и совершенного плана. На каждом шагу могут случиться ошибки и мутации; рабочие сочетания белков и сахаров без видимых причин превращаются в полную химическую невнятицу – вот правда жизни. Главный принцип эволюции: «Сделай как попало, может, и сойдет». Но в лаборатории распоряжается он. Если Господь Бог согласен терять одну треть от каждого урожая, то для Тоннера это не годится. Он не сомневался, что способен сделать лучше, и потеря образцов его тревожила.

А в этот день его тревожило все. Джеллит расшевелил воспоминания об Илси, и они отдавались болью, как заноза. Со дня появления карриксов на Анджиине в желудке у Тоннера плескался океан страха. Он достаточно много работал с функциями мозга, чтобы распознать последствия травмы. У тебя на глазах приканчивают уйму знакомых тебе людей, тебя лишают личной автономии, ты живешь под постоянной угрозой смерти, легко можешь получить травму – например, сломать руку, – и в тебе, конечно, что-то обрывается. Конечно, ты раз в несколько дней просыпаешься от кошмаров. Конечно, ты согласишься наделать детишек для своих хозяев, даже если раньше считал это чудовищным преступлением. Но Тоннер сумел все в себе подавить, все проглотить.

А потом тебе за салатом напоминают о погибшей экс-любовнице и – бам! – запредельный стресс срывает крышу. Он уже сейчас мог сказать, что этим вечером никакая химия не поможет ему уснуть. Смешно подумать.

Новая, более интересная работа основывалась на старых лабораторных исследованиях, порученных им прежде, чем они с Алькором доказали свою несомненную ценность для империи карриксов. Как ни странно, прогулка от новых рабочих помещений до старых его успокоила. Поначалу он ненавидел эти коридоры и залы, набитые слугами и пленниками империи. Теперь, обходя сверкающих драгоценностями крабовидных созданий ростом с собаку и громоздких существ, похожих на серебристых горилл с дюжиной глаз и перекошенным набок ртом, время от времени минуя карриксов с четырьмя лапами под колышущимся брюшком и каменно-неподвижным тораксом, который опирался на массивные боевые конечности, он чувствовал себя как в переполненном автобусе. Даже рои медуз в вышине соборных залов стали привычным зрелищем. Если хорошенько подумать, все это еще было чудом и немыслимым ужасом, но не менялось неделями и месяцами. И это помогало ему пережить происходящее.

Он рассчитывал застать Брана в «новой старой» лаборатории, занятой ими, когда они спровоцировали избиение мелких пернатых обезьянок, называвших себя «пьющими ночью». «Старой старой» лабораторией была для него та,