Вера стада - Джеймс С. А. Кори

13

Сурур из когорты Тлассена, регулятор-библиотекарь Совран, свернулся в своей нише, грезя о материнстве. Он начал жизнь и служение империи (эти понятия обозначались одним словом) в качестве расплодной матки шестьдесят пятого исследовательского корпуса. Все эти годы он большей частью был занят едой и производством пустых яиц для общественных яслей. И хотя его собственный генетический материал в эти яйца не попадал – простой матке не дозволено представлять себя в будущих поколениях, – из произведенных им оболочек развились тысячи карриксов шестьдесят пятого корпуса.

В полусне он снова ощущал наполненность брюшка, неутолимое стремление поглощать камни и кости, а также тайное желание заполнить хоть несколько пустых оболочек своим потомством. Этот честолюбивый порыв побудил его бросить вызов хранителю-библиотекарю своего выводка, которому Сурур сломал правую конечность в надежде занять его место. Во сне он снова вел бой и проснулся, когда рука врага треснула под его тяжестью.

Сурур-Тлассен развернулся, кровь начала заполнять его конечности; в нее стали поступать гормоны и сигнальные белки. Он теперь проводил в дремоте треть жизни – и эта треть в некотором смысле была важнее двух других. Во сне ошеломительный поток стекавшихся из империи данных принимал вид, пригодный для доклада Совран. Эта задача была непосильной для сознания, и в этот день, как и во все другие, поедая мясо черного мааска и сладкий лоррит, Сурур размышлял над тем, что выдаст его разум. Покончив с едой и поняв, как он обработает поглощенную информацию, он сможет обратиться к Совран. Его задача – доложить ей о состоянии империи и затем довести до всех ее волю. Сделав это, он встретится с восемью приданными ему высшими библиотекарями, чтобы оповестить каждого из них о воле Совран, соответственно их нуждам и специализации, и получить ежедневные доклады. Они будут час за часом поставлять ему сведения со всех краев империи, затапливая его разум морем данных. А потом сны, сновидения, черный амаск и лоррит. Так воля Совран ежедневно растекалась по тысячам и тысячам миров, сотням тысяч кораблей, миллиардам и миллиардам карриксов, составлявшим великое, непрерывно растущее тело империи.

В это утро он думал о материнстве, честолюбии, первой в его жизни утрате пола, позволившей ему стать библиотекарем, и о его повторном обретении, когда он поднялся на верхушку своей касты. О том, как он получил право давать потомство и удовлетворил свое желание быть расплодной маткой, как и прежде. О том, как однажды он отдаст завоеванное и вернется к производству молоди – но не обычной молоди для общественных яслей, а дочерей и преемниц самой Совран. Из создателя пустых яиц, вместилищ генетического материала тех, кого признали наиболее полезными для следующих поколений, он превратится в отца десяти тысяч карриксов по всей Вселенной. Настанет день, когда он возьмет за конечность будущую Совран и возведет ее на вершину общества. Он будет следовать восходящей спирали, ведущей ко все более совершенным и могущественным версиям его самого, ради все более эффективного служения виду. Он уже не в первый раз отмечал, что его честолюбие отражает честолюбивые устремления вида.

Эта мысль наполнила его легкостью и предвкушением успеха – тем удовольствием, которое всякое наделенное волей существо испытывает, меняя облик мира по своему желанию: радостью от исполнения надежд. Война шла для них благополучно. На его языке слово «война» означало также «служение империи» и «жизнь».

Им было бы легче смириться с мыслью о том, что корабль находится в пространстве конфликта, если бы они знали, как чиновник-синен определяет это понятие. В первые часы Кампар напряженно ждал боя. Его воображение разыгралось. Сейчас в стенах образуются большие дыры, а в палубе появятся пробоины. Или внезапные вспышки, яркие и жаркие, сожгут заживо его и всех вокруг. Или они схватятся в рукопашной с ужасным врагом, бессмертным анти-карриксом, явившимся, чтобы порвать им глотки во имя победы.

Первые дни сражения он провел как в тумане, безвольно закидывая в себя еду или сидя в общем помещении; когда же он лежал в своей камере, то не мог уснуть. Любой незнакомый звук, любое изменение силы тяжести на этом огромном корабле наполняли кровь адреналином.

А потом он стал привыкать, медленно, но верно. Бой откладывался, и с каждым часом все легче было верить, что он не начнется. Что сражение не будет таким жестоким, как ему представлялось. Карриксы рождены для насилия. Они знают, что делают, а он, Гхати, Рикар и представители других подчиненных видов считаются ценным грузом. Может быть, у них имелись основания чувствовать себя защищенными.

– Может быть, – сказал Гхати, отхлебнув еще глоток воды. – Но опять-таки, может, и нет. Вспомни, что нам известно. Эти гады несколько недель добирались от края системы до Анджиина. Может, за пределами гелиосферы им приходится выскакивать из асимметричного пространства вне и дальше тащиться пешком.

– Значит, мы уже на поле боя и миллионы вражеских снарядов с убийственной скоростью мчатся к нам, просто они еще не успели стереть нас в порошок, – уточнил Кампар.

Гхати лениво повел плечом:

– Звучит правдоподобнее, чем твое «война нам ничем не грозит».

Корабль дернулся, словно они, летя в вакууме, вошли в зону турбулентности. Гхати чуть побледнел, его маленькая ладонь потянулась к руке Кампара. Казалось, они просидели так целую жизнь. Больше никакой турбулентности не было.

– Видишь, – с вымученным смешком заговорил Кампар. – Тебя услышали. Это ты виноват. Пилот нарочно устроил это, чтобы ты подскочил. Карриксы славятся своим чувством юмора.

– О да, те еще весельчаки, – кивнул Гхати и отнял руку. Они еще немного посидели вместе. Потом Гхати прерывисто вздохнул.

В общем зале появился мягкий лотарк и обвел пленников черными глазками, словно прикидывал, не пора ли выносить трупы. Кроме них двоих, здесь был большой слизень – Ваудаи, а в углу что-то бормотали четверо будонов Лууса. Все они выглядели живыми, и мягкий лотарк неуклюже подался назад. Остальные люди сидели по своим комнатам или гостили в чужих. Напряжение явно сказалось на отношениях между тремя участниками оборонительного союза, и без того непростыми: теперь они разбирались между собой частным порядком. Рикар… Ну, Рикар есть Рикар, и Кампар сильно сомневался, что он изменится. Он задумался о том, не примет ли троица Рикара – просто для того, чтобы он чуточку расслабился.

– Что? – спросил Гхати. И пояснил: – Ты так усмехаешься… Будто я предложил тебе секс.

Кампар не успел ответить – четверо будонов Лууса запели. Четыре нечеловеческих голоса зазвучали внезапно, как пение сверчков. Эти существа никогда не выглядели красавцами, а сейчас, когда их подвижные горлышки раздувались и вздрагивали, походили на странные музыкальные инструменты из живой плоти. Песня напоминала птичью, голоса подхватывали друг у друга мелодию и гармонию.